Она посмотрела на меня неожиданно серьёзно.

— Если сама захочешь — да.

Вот ведь как. Иногда для того, чтобы развалить брак, не нужно даже скандала. Достаточно одного честного предложения. Если сама захочешь.

Я ушла в ванную, закрыла дверь и долго смотрела на себя в зеркало. Красивой я себя не считала никогда. Симпатичной — да. Ухоженной — когда было время. Интересной — возможно. Но не той женщиной, ради которой мужчины теряют голову. Скорее, той, ради которой наводят порядок в документах, подписывают удачные контракты, перестают опаздывать и хорошо питаются. Надёжной. Удобной. Нужной.

И это, как выяснилось, вовсе не значит — любимой.

Я вернулась на кухню как раз в тот момент, когда щёлкнул дверной замок.

— Я дома, — донеслось из прихожей.

— Какая неожиданность, — тихо прокомментировала Яна.

Он вошёл на кухню, красивый, уставший, в дорогом тёмном пальто и шарфе, пахнущий улицей, репетицией и, кажется, ещё чьими-то духами. Или мне уже чудилось.

— О, Яна, — удивился он. — Добрый вечер.

— Не для всех, — ответила она.

Ефим перевёл взгляд на меня.

— Что происходит?

Я посмотрела на него — и вот странное дело, даже сейчас, в этот момент, он был красив. Тонкие черты лица, умные глаза, идеальная осанка, пальцы музыканта. Мужчина, которого легко было любить. И очень трудно — простить.

— Спроси у Кристины, — сказала я спокойно.

Он замер. Всего на долю секунды. Но мне хватило.

— Василиса...

— Нет, давай без этого бархатного голоса, которым ты обычно уговариваешь людей жрать то, что ты называешь современным прочтением Малера.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Это даже оскорбительно, — вздохнула Яна. — Вы все одинаковые.

— Яна, — процедил он.

— Что Яна? У тебя любовница. Мы в курсе. Можешь не импровизировать.

Ефим снял пальто медленно, аккуратно, повесил его на спинку стула и только потом сел. Вот за что я иногда ненавидела людей искусства — даже катастрофу они проживают с красивым профилем.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Раз вы уже всё решили за меня, давайте без истерик.

— О, нет, — я даже улыбнулась. — Истерика была бы для тебя слишком лестной. Я пока что исключительно омерзительно спокойна.

— Василиса, всё не так однозначно.

— Ещё немного — и я начну метать в тебя тяжёлые предметы.

— Между мной и Кристиной...

— Был член, — перебила Яна. — Давай не усложнять синтаксис.

— Яна, выйди, — резко сказал Ефим.

— Даже не надейся, — отрезала она.

А я вдруг поняла, что не хочу слушать подробности. Совсем. Не хочу знать, когда началось. Где. Сколько раз. Любит ли он её. Любила ли я вообще его по-настоящему. Как давно он перестал принадлежать мне.

Мне вдруг стало так тошно, будто я стою босыми ногами не на плитке собственной кухни, а в луже чего-то липкого и чужого.

— Собирай вещи, — сказала я.

Ефим медленно поднял на меня взгляд.

— Что?

— Я сказала: собирай вещи и уходи.

— Василиса, ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— А ты, значит, в том? Интересно. Изменять, врать и возвращаться домой как ни в чём не бывало — это, по-твоему, признак внутренней устойчивости?

— Я не хотел делать тебе больно.

— Тогда стоило держать ширинку закрытой.

Яна громко кашлянула в кулак. Ефим покраснел. Слегка. Благородно. Даже это он делал эстетично, скотина.

— Я не уйду ночью.

— Уйдёшь.

— Я имею право остаться в своей квартире.

— Имеешь, — кивнула я. — Но тогда уйду я. А завтра твои администраторы, музыканты, спонсоры, журналисты и прочая фауна узнают, что знаменитый Ефим Лаков спит с собственной помощницей. Как тебе такая увертюра?

Он побледнел. Вот и хорошо. Значит, ещё не всё человеческое в нём умерло. Репутация, по крайней мере, жива.

— Ты не посмеешь.

— О, ты плохо меня знаешь, — сказала я совсем тихо. — Особенно теперь, когда тебе больше нечего во мне беречь.

Мы смотрели друг на друга долго. Потом он встал. Молча. И ушёл собирать вещи. Я тоже встала, потому что внезапно поняла: если останусь сидеть, ноги меня потом не поднимут.

Яна подошла и обняла меня.

— Ты молодец, — прошептала она.

— Я сейчас либо расплачусь, либо блевану, — призналась я.

— Второе не рекомендую, у меня новые сапоги.

Я рассмеялась сквозь слёзы. И именно в этот момент в коридоре что-то громко рухнуло.

— Что это? — спросила Яна.

— Надеюсь, совесть, — ответила я.

Владилен

Полина позвонила в тот вечер, когда я меньше всего хотел слышать женский голос. Особенно её. Особенно после Василисы Дорсунковой.

Я смотрел на экран секунд десять, прежде чем ответить. Имя бывшей жены высветилось так спокойно, будто не с ней было связано самое грязное, болезненное и унизительное крушение моей жизни.

— Да, — сказал я.

— Влад, привет.

Она всегда называла меня так — коротко, мягко, как будто имела на это право даже после всего.

— Что тебе нужно?

— Как ты догадался, что я звоню не пожелать спокойной ночи?

— Ты никогда не желала мне спокойной ночи. Только беспокойную жизнь.

На том конце повисла пауза. Потом Полина коротко усмехнулась.

— Всё такой же.

— Ты тоже.

— Я видела фото дома Корса.

— Поздравляю.

— Ты стал ещё лучше.

— Полина.

— Ладно, ладно, — вздохнула она. — Я по делу. У меня в Москве выставка через две недели. Будет пресса, галерея, спонсоры. Я хотела пригласить тебя.

Я подошёл к окну. Огни города внизу дрожали, как чужая нервная система.

— Нет.

— Даже не подумаешь?

— Нет.

— До сих пор ненавидишь меня?

Хороший вопрос. Когда-то я думал, что ненавижу её так сильно, что это чувство может заменить всё остальное. Потом понял, что ненависть — слишком горячее чувство для человека, который тебя однажды выжег. После неё обычно остаётся не огонь, а пепел.

— Нет, — ответил я честно. — Уже нет.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что мне всё равно.

И это была правда. Когда-то Полина Терентьева была центром моей жизни. Мы вместе учились, вместе работали, вместе открывали бюро, вместе ночевали на объектах, спорили, строили, трахались на столах, рисовали планы будущего. Я был уверен, что наш союз выдержит всё: амбиции, деньги, конкуренцию, переезды, успех, зависть, усталость.

Не выдержал. Точнее, не выдержала она. Когда меня начали узнавать чаще, чем её, когда мои проекты стали самостоятельным брендом, а её — «работами жены Спиридонова», в ней что-то пошло трещинами. Сначала она стала язвительной. Потом холодной. Потом чужой. Потом ушла. Красиво, громко, влюблённо — к художнику, с которым, как она выразилась, её «видят отдельно».

А меня, выходит, видели слишком совместно.

Забавно.

— Влад, — сказала она осторожно. — Ты не обязан меня прощать. Но мы могли бы хотя бы нормально общаться.

— Зачем?

— Потому что когда-то любили друг друга.

— Когда-то я ещё ел доширак в общежитии и считал это ужином. Не всё прошлое нужно воскрешать.

Она снова замолчала. Потом тихо сказала:

— У тебя кто-то появился?

И вот тут перед глазами совершенно некстати всплыло лицо Василисы. С её злым ртом. С этим «давно нецелованный человек». С взглядом, который не просит, не льстит, не боится.

— Нет, — ответил я.

Потому что это было не «появился». Это было «врезалось и не выходит».

— Жаль, — сказала Полина.

— Мне — нет.

— Ты стал ещё жёстче.

— Это не новость.

— Нет, — тихо возразила она. — Раньше в тебе была злость. А теперь пустота.

Я повесил трубку. Потому что иногда бывшие попадают точнее, чем враги.

Именно поэтому я сразу набрал Яну.

— Мне нужен досье на Василису Дорсункову.

На том конце несколько секунд стояла тишина. Потом:

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Владилен, это уже не интерес. Это клиника.