Я проснулась рано, потому что Тучка, как всякое уважающее себя существо, искренне считала, что мои страдания не освобождают меня от обязанности вовремя открыть ей корм. Кошка сидела у подушки и смотрела на меня с выражением лица, будто я задолжала ей алименты, моральную компенсацию и куриную печень.

— Да встаю я, — простонала, сползая с кровати.

Голова была тяжёлая. Спину ломило. Сердце — тоже, но это, как выяснилось, не медицинский термин, а образ жизни.

На кухне я включила чайник, насыпала Тучке корма, залила в себя две чашки кофе и заставила себя открыть ноутбук.

Письмо от Гордея уже ждало меня, сияя оптимизмом идиота, который не понимает, сколько усилий стоит женщинам не убивать мужчин.

«Доброе утро, гроза архитекторов! Спиридонов доволен вчерашним обсуждением. Я тоже. Жду от вас обоих общий концепт к концу недели. И да — не подожгите друг друга. Г.К.»

Я перечитала строчку про «Спиридонов доволен» раз пять. Доволен, значит. Надо же. С виду не скажешь. Наоборот, Владилен производил стойкое впечатление человека, который всем недоволен с рождения и умер бы ещё в младенчестве от критического разочарования миром, если бы был чуть менее упрямым.

Почти сразу пришло ещё одно письмо. На этот раз от него. Краткое. Разумеется.

«Сегодня в 16:00 заеду к вам. Нужно сверить материалы и палитры до отправки общего концепта. В. Спиридонов.»

Я уставилась на экран. Это что ещё за «заеду к вам»? Нет, я, конечно, уже пустила его в свою квартиру один раз, но тогда у меня в гостиной пасся почти бывший муж с любовницей. Обстоятельства были, прямо скажем, не располагающие к соблюдению границ.

Я быстро набрала ответ:

«Уточнение: вы не заедете ко мне. Мы встретимся либо в офисе, либо на объекте. В. Дорсункова.»

Ответ пришёл через минуту.

«В офисе Корса в это время будет строительное совещание. На объекте темно, мокро и нет нормального света. У меня дома нельзя: мать приедет, а она тонко чувствует женщин, от которых у меня портится характер. Остаётся ваша квартира. Не бойтесь, к диванам приставать не буду. В. С.»

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом поняла, что улыбаюсь. Вот же мерзавец. И, что особенно обидно, смешной.

Я написала:

«Если будете язвить в моём доме, кофе не получите. И обувь снимайте в прихожей. В. Д.»

Он прислал:

«Это уже почти приглашение. Буду в 16:00. В. С.»

Нет, ну посмотрите на него. Уже «почти приглашение». Я захлопнула ноутбук и пошла смотреть на квартиру глазами человека, к которому через несколько часов придёт мужчина. Причём не просто мужчина. А Владилен Спиридонов — ходячий аргумент в пользу того, что у природы иногда бывает отвратительное чувство юмора.

Сразу выяснилось, что:

— плед лежит криво,

— на кресле валяется мой домашний кардиган,

— в ванной на батарее сушится бельё,

— а на журнальном столике зачем-то лежит брошюра «Пять способов пережить измену и не сесть».

О. Прекрасно. Я швырнула брошюру в ящик комода.

Потом ещё час занималась тем, чем обычно занимаются все якобы равнодушные женщины перед приходом якобы неважного мужчины:

— убиралась без фанатизма, но тщательно,

— думала, что надеть,

— ругала себя за это,

— переоделась три раза,

— в итоге оставила простую домашнюю рубашку и мягкие брюки,

— потом снова запаниковала, что это «слишком по-домашнему»,

— потом решила, что если Владилен Спиридонов осмелится это как-то прокомментировать, я вылью на него кипяток.

В четыре ровно в дверь позвонили. Надо же. Ещё и пунктуальный.

Я открыла. И тут же пожалела. Потому что невозможно было без внутреннего надрыва смотреть на мужчину, который приходит по делу в тёмном пальто, с папкой под мышкой, с волосами, чуть растрёпанными ветром, и выглядит при этом так, будто только что сошёл с обложки журнала «Опасные ошибки умных женщин».

— Добрый день, Василиса, — сказал он.

— Не уверена.

— Тогда попробуем сделать его лучше.

— Самонадеянно.

— Я в этом хорош.

И, не дожидаясь приглашения, разулся в прихожей так естественно, будто уже тысячу раз у меня бывал.

Тучка вышла на проверку. Обошла его кругом. Обнюхала. Села. И вдруг позволила себя погладить. Предательница.

— У нас с ним серьёзный разговор, — сухо сообщила я кошке.

— Ревнуете? — не моргнув, уточнил Владилен.

— К животному — нет. К собственной интуиции — да. Она явно барахлит.

— Или просто у вашей кошки хороший вкус.

Вот ведь. И вроде ничего такого не сказал. А в комнате уже стало как-то теснее.

Владилен

Я, разумеется, не собирался ехать к ней домой. Во всяком случае, именно так я сказал себе утром. Потом — в полдень. Потом — в машине. Потом — уже стоя у её двери.

Это вообще была одна из моих любимых мужских привычек: сначала твёрдо решить, что ничего делать не буду, а затем методично и с полным внутренним обоснованием сделать именно это.

Дом Василисы оказался ровно таким, каким я и должен был быть, если исходить из её голоса, жестов и того, как она смотрела на пространство. Никакой глянцевой стерильности. Никакой показной «дороговизны». Никакой истеричной дизайнерской экзотики. Живой. Тёплый. Собранный из вещей, которые не кричат, а разговаривают.

Мягкий свет. Книги. Плед. Кошка. Травы на подоконнике. Стены спокойного сложного оттенка, который сразу не разберёшь. И воздух, в котором хотелось остаться подольше, чем требует проект.

Опасная квартира. Как и её хозяйка.

Василиса села на пол возле журнального столика, разложила образцы тканей, папки, палитры и начала объяснять, почему в гостиной Гордея нельзя делать слишком холодную гамму. Я слушал. И понимал, что мой профессиональный интерес опять опасно смешивается с другим. Потому что женщина, которая сидит на полу босиком, не замечает этого, спорит, размахивая карандашом, и злится, когда ты перебиваешь, это уже не просто коллега. Это искушение.

Особенно если у неё длинная шея, тонкие запястья и голос, который умеет быть одновременно колким и тёплым.

— Вы меня слушаете? — спросила Василиса.

— Да.

— Врёте.

— Нет. Просто отвлёкся.

— На что?

Вот тут следовало бы солгать. Но я уже слишком явно чувствовал, что любые полумеры с этой женщиной не работают.

— На вас.

Она замерла. Совсем на секунду. Потом прищурилась.

— И как, интересно, это связано с отделкой гостиной?

— Непосредственно. Вы же в ней сидите.

Она фыркнула.

— Владилен, вы невозможный.

— Мы это уже выяснили.

— И вам нравится меня смущать.

— Нет, — возразил я. — Мне нравится, что у вас это не всегда получается скрыть.

— У меня ничего не получается скрыть?

— Очень многое. Но не всё.

Она упрямо подняла подбородок.

— Например?

Я сел напротив. Не слишком близко. Но и не так далеко, как следовало бы.

— Например, то, что вы устали. Что злитесь не только на бывшего. Что вам всё ещё больно. Что вы привыкли держаться, даже когда уже нет сил. И ещё...

— Что ещё?

— Что вы боитесь не меня.

Тишина. Вот теперь уже не игра. Не пикировка. Не безопасный флирт под прикрытием рабочих папок. Что-то глубже.

Она отвела взгляд. Потом тихо сказала:

— А кого?

Я ответил сразу. Потому что знал.

— Себя.

Она долго молчала. Потом, к моему удивлению, не отшутилась, не огрызнулась и не выгнала. Просто поднялась, отошла к окну и стала смотреть на улицу.

— Вы всегда так точно бьёте? — спросила она, не оборачиваясь.

— Только когда попадаю в уязвимое.

— И часто попадаете?

— Редко.

— Потому что у вас плохая меткость?

— Потому что большинство людей сделаны из картона. Протыкать их скучно.

Она повернулась. И, чёрт подери, улыбнулась. Не язвительно. Не зло. А как-то... живо. И я понял, что ради этой улыбки могу натворить значительно больше глупостей, чем планировал.