— Кофе будете? — спросила она.

— Да.

— С сахаром?

— Нет.

— Конечно, — кивнула она. — Я так и думала. Вы и сахар — несовместимые явления. Слишком мягко.

Пока она возилась на кухне, я поймал себя на совершенно недопустимой мысли: а если бы это было не по работе? Не папки. Не палитры. Не бывшие мужья. Не дома чужих людей. А просто вечер. Её кухня. Мой пиджак на спинке стула. Её кошка, недовольно глядящая на меня как на временное явление. И её голос — не острый, не оборонительный, а домашний.

Очень плохая мысль.

Я встал и подошёл к окну, чтобы прийти в себя. И именно в этот момент увидел внизу знакомую фигуру. Наум Латышев. Тот самый. Сосед. Потенциально безопасный. Потенциально хороший. Стоял у подъезда с пакетом из продуктового и явно собирался зайти.

Мне это не понравилось так резко, что я почти восхитился масштабом собственной нелепости. Она мне ничего не обещала. Я ей — тоже. Я вообще, по сути, здесь по работе. Но стоило увидеть какого-то Наума, и внутри тут же поднялся тот самый грязный, примитивный, сугубо мужской инстинкт: моё не трогай.

Хотя никакое «моё» мне пока никто не выдавал.

— Что вы там увидели? — спросила Василиса, входя с подносом.

— Наума.

— Кого?

— Вашего соседа.

— И?

— Ничего. Просто он идёт сюда.

Она выглянула в окно, увидела его и вдруг сказала:

— Вот же чёрт.

Я медленно повернулся.

— Это плохо?

— Это... утомительно.

Ага. Интересно. Очень.

Через минуту в дверь позвонили. Василиса закрыла глаза.

— Сделайте одолжение, — сказала она тихо. — Ничего не говорите.

— Даже если он начнёт говорить?

— Особенно тогда.

Она пошла открывать. И я, конечно, остался стоять так, чтобы видеть прихожую. Потому что мужчину можно сколько угодно воспитывать, шлифовать, цивилизовывать — но любопытство к потенциальному сопернику у него всё равно останется на уровне пещерного костра.

Наум оказался именно таким, каким я и ожидал: приятным, симпатичным, безопасным, с пакетом мандаринов, с хорошим лицом, смотрящим на Василису слишком мягко.

Таких женщины обычно и выбирают, когда хотят не страсти, а надёжного счастья. Проблема лишь в том, что женщины далеко не всегда хотят разумного. И если Василиса Дорсункова похожа на ту, кем мне кажется, то спокойный Наум со своими мандаринами обречён заранее.

Что почему-то доставило мне почти неприличное удовольствие.

Василиса

Наум Латышев был хорошим мужчиной. Вот просто по всем канонам. Из тех, кого нормальные женщины после тридцати берегут как редкий вид: не пьёт, не врёт в промышленных масштабах, умеет чинить розетки, помнит дни рождения, не перебивает и даже не считает, что женщине нужно объяснять, как правильно дышать.

Проблема была только одна. Я не хотела его так, как положено хотеть мужчину. Не рвалась к нему. Не вспыхивала. Не замирала. Не теряла дыхание. С Наумом было хорошо, спокойно, удобно и безопасно.

А моё проклятое сердце, как выяснилось, всё ещё велось на опасных, невозможных и архитектурно самодовольных.

— Привет, — сказал Наум, когда я открыла дверь. — Я тут мандарины взял. И творог. Ты вчера говорила, что дома ничего толком нет.

Я посмотрела на пакет. Потом на его лицо. Потом куда-то внутрь себя — и поняла, что мне сейчас стыдно. Потому что в квартире сидел Владилен. Потому что я даже не думала о Науме весь день. Потому что сравнение было чудовищно нечестным.

— Спасибо, — сказала я. — Проходи.

И тут из гостиной донёсся голос Владилена:

— Василиса, у вас кофе сбежал.

Наум замер. Я — тоже. Потом медленно закрыла глаза. Ну конечно. Разумеется. Идеальнее момент был просто не придумать.

— У тебя... гости? — спросил Наум.

— По работе, — ответила я слишком быстро.

Это прозвучало именно так, как всегда звучат фразы, за которыми скрывается что угодно, кроме работы.

Наум вошёл в гостиную и увидел Владилена. Владилен увидел Наума. Я увидела, как у одного вежливо напряглись плечи, а у второго — едва заметно сузились глаза.

Мужчины. Существа, способные за полсекунды устроить внутреннюю дуэль на тему «у кого тут право стоять рядом с женщиной», даже если сама женщина ещё не подписывала никаких актов приёма-передачи.

— Добрый вечер, — сказал Наум вежливо.

— Смотря для кого, — отозвался Владилен.

Я шлёпнула ладонью по лбу.

— Так. Нет. Даже не начинайте.

Наум посмотрел на меня.

— Я, видимо, не вовремя.

— Нет, — поспешно сказала я. — Просто... у нас рабочее обсуждение.

— Конечно, — очень спокойно кивнул он.

И вот это «конечно» было хуже любой сцены. Потому что в нём уже было: и понимание, и разочарование, и то самое мужское: а, ну ясно, значит, я тут лишний.

Владилен, мерзавец, молчал. Но в молчании его было столько надменного интереса, что мне очень захотелось швырнуть в него подушкой.

— Наум, — сказала я мягче. — Правда, всё нормально. Просто неудачный момент.

Он перевёл взгляд с меня на Спиридонова и обратно.

— Да. Вижу.

Господи, как неловко-то. Я терпеть не могу неловкость. Она липнет к коже хуже дешёвого тональника.

— Ладно, — Наум поднял пакет. — Творог и мандарины оставлю здесь. Не буду мешать.

— Ты не мешаешь.

— Я-то нет, — тихо сказал он.

Вот и всё. После такого мужчины обычно либо уходят красиво, либо превращают вечер в поле брани. Наум, как и положено хорошему человеку, выбрал первое.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к Владилену. Очень медленно.

— Ну?

— Что «ну»?

— Вам весело?

— Niemand.

— Вы отвратительный человек.

— Это не новость.

— Зато теперь у меня есть официальный свидетель.

Он поднял бровь.

— Дорсункова, если вы ревнуете, это можно выражать мягче.

Я уставилась на него. Потом — на кофейную чашку. Потом снова на него.

— Так, — сказала я очень тихо. — Или вы сейчас извиняетесь, или я бью вас кружкой.

— За что?

— За всё.

Он усмехнулся. И, вместо того чтобы продолжить дразнить, вдруг сказал:

— Извините.

Я замерла.

— Что?

— Вы сказали: извиняйтесь. Я извинился.

— Так просто?

— Нет. Очень трудно далось. Чуть мужское достоинство не пострадало.

— Оно у вас, судя по всему, вообще живучее.

— Приходится.

Я всё-таки рассмеялась. И, к сожалению, ровно в этот момент поняла ещё одну неприятную вещь: рядом с Владиленом мне живётся слишком живо. А это уже очень опасный симптом.

Владилен

Если бы мне кто-то сказал, что я буду ревновать женщину, с которой ещё даже не целовался, к мужчине с пакетом мандаринов, я бы посоветовал этому человеку не пить на ночь.

Но вот он я. Стою в её гостиной. Делаю вид, что изучаю палитры. А на самом деле думаю о том, что Наум Латышев смотрел на Василису слишком мягко. Не как коллега. Не как сосед. Не как просто хороший знакомый. Так смотрят мужчины, которые уже примерили в голове женщину к своей жизни. К завтракам. К выходным. К больничным. К совместной старости и даже, возможно, к идиотским поездкам в строительный магазин.

Мне захотелось его ударить. Совсем немного. В рамках допустимой взрослой деградации.

И именно поэтому я в очередной раз напомнил себе, что проблемы начались гораздо раньше, чем я готов был признать.

— О чём вы так мрачно думаете? — спросила Василиса, возвращаясь из прихожей после ухода Наума.

— О мандаринах.

— Не любите цитрусовые?

— Люблю. Не люблю мужчин, которые носят их вам с видом будущего зятя собственной судьбы.

Она медленно повернулась ко мне.

— Вы сейчас что, серьёзно?

— К сожалению.

— То есть вы... ревнуете?

Вот. Наконец-то слово было произнесено вслух. Обычно в такие моменты мужчина обязан включить достоинство, скепсис и сделать вид, что он вообще выше подобных глупостей. Но я давно уже понял: с этой женщиной ложь работает плохо. А смешная честность — наоборот.