— Мудрое решение.

Когда Яна ушла, я открыл телефон и сам не понял, как оказался в переписке с Василисой. Палец завис над экраном. С чего бы начать? “Надеюсь, вы уже выгнали мужа и готовы посвятить себя работе?” Нет. Даже для меня перебор. “По пункту 7 вы не правы. По остальным — ещё спорно.” Скучно. “Добрый день. Не хотите поужинать и обсудить, почему я прав?” Самоубийственно.

Я заблокировал экран. Нет, Спиридонов. Рано.

Но мысль уже пустила корни. А это всегда плохой знак.

Василиса

Свекрови в природе даны женщине для того, чтобы она не слишком расслаблялась и не забывала: ад начинается не после смерти, а иногда строго по предварительной записи, в час дня, за накрытым столом и под фарфоровый сервиз.

Моя бывшая почти-свекровь — мать Ефима — звалась Элеонора Аркадьевна. Женщина из той породы, которые даже в халате выглядят так, будто сейчас будут принимать орден, давать интервью и унижать невестку одновременно. Ко мне она относилась вежливо. То есть примерно как к прислуге, которая почему-то слишком хорошо одета.

Когда я приехала к ней на обед — уже после того, как выгнала Ефима, но до того, как наш развод стал официальным достоянием семьи, — она встретила меня с идеальной осанкой и идеальной же улыбкой.

— Василиса, милая, проходи.

Слово милая в её исполнении всегда звучало как диагноз.

— Здравствуйте, Элеонора Аркадьевна.

— Ты бледная. Плохо спишь?

— Зато хорошо прозреваю.

Она приподняла тонкую бровь.

— Даже боюсь уточнять.

— Не бойтесь. Ваш сын уже давно сделал за меня всю грязную работу.

Мы прошли в столовую. Там, как всегда, было всё: скатерть, от которой хотелось чихнуть от аристократии, хрусталь, тяжёлые шторы, картины, стулья, на которых невозможно было сидеть расслабленно, не рискуя опозорить весь род.

Я села и оглядела комнату привычным взглядом дизайнера. Этому помещению срочно нужно было спасение. Света больше. Текстиля меньше. Жизни — в разы. Но, конечно, никто меня не спрашивал. Для Элеоноры Аркадьевны любой интерьер, появившийся после 1987 года, уже считался симптомом цивилизационного падения.

— Чаю? — спросила она.

— Лучше правды.

— Какая драматическая просьба, — заметила она и села напротив. — Что ж, начнём с простого. Ефим сказал, что вы поссорились.

— Прелесть какая формулировка, — восхитилась я. — Да, вы правы. Мы слегка повздорили на почве его систематического засовывания члена не туда.

Она даже не вздрогнула. Только пальцы чуть сильнее сжали салфетку. Железная женщина.

— Василиса, ты же понимаешь, что подобные слова...

— Очень точно описывают ситуацию?

—...не украшают женщину.

— А измены вашего сына, значит, украшают мужчину?

Элеонора Аркадьевна вздохнула.

— Мужчины слабы.

— Удивительно. Особенно когда эту слабость почему-то всегда оплачивают женщины.

— Не начинай.

— Это вы не начинайте, — ответила я впервые за все годы без привычной осторожности. — Вы столько лет внушали мне, что я должна быть мудрой, терпеливой, тактичной, понимающей, вдохновляющей, поддерживающей и желательно ещё беззвучной. И вот результат. Ваш сын вырос в уверенности, что ему всё можно.

— Не всё, — холодно возразила она. — Лишь то, что прощают.

О. Вот это уже было интересно. Я даже вперёд подалась.

— То есть вы в курсе?

— Я в курсе, что у мужчин бывают... слабости.

— С Кристиной?

— Имя неважно.

— Для меня — важно.

— А для меня важнее репутация семьи.

Я рассмеялась. Не от радости. От изумления.

— Господи, как же всё запущено.

— Ты сейчас слишком эмоциональна.

— Нет, — покачала я головой. — Я впервые за много лет как раз очень рациональна.

Она посмотрела на меня новым взглядом. Оценивающим. Пристальным. Почти уважительным.

— И что ты собираешься делать?

— Разводиться.

— Из-за интрижки?

— Нет. Из-за того, что мой муж давно перестал считать меня человеком.

Элеонора Аркадьевна молчала. Я тоже. Потом она неожиданно сказала:

— Знаешь, в молодости Ефим очень хотел детей.

Я моргнула.

— Что?

— Лет в двадцать пять он говорил только об этом. Что у него будет дом, жена, дети, большой стол, музыка, собака... даже имена выбирал.

— И что случилось?

Она усмехнулась. Горько.

— Слава. Успех. Деньги. Всё то, что женщины обычно считают даром судьбы, а матери сыновей — проклятием.

Я сидела, не двигаясь. Вот уж чего не ожидала, так это человеческого разговора.

— Он ведь сказал тебе, что не хочет ребёнка? — спросила она.

— Да.

— Значит, боится.

— Чего?

Элеонора Аркадьевна посмотрела на меня очень прямо.

— Того, что с настоящей семьёй уже нельзя будет жить только для себя.

И ведь права. Как же, чёрт подери, она была права.

— Поздно, — сказала я тихо. — Уже поздно бояться. Надо было раньше думать.

Она кивнула.

— Да.

Вот и всё. Никакой сцены. Никакого скандала. Никаких проклятий. Только две женщины по разные стороны стола и один мужчина между ними — красивый, талантливый, слабый. И обе уже слишком устали, чтобы его оправдывать.

Когда я вышла от неё, телефон в сумке завибрировал. Сообщение. От Владилена. “Завтра в 11:00 буду на объекте Корса. Если не испугаетесь снова трогать мой дом — подъезжайте. В. С.”

Я перечитала и фыркнула. Вот же самодовольный мерзавец. Но сердце, предательское, почему-то стукнуло чаще.

Владилен

Мать всегда чувствовала ложь раньше, чем я успевал её придумать. Наверное, именно поэтому в детстве я очень быстро усвоил: либо говори правду, либо молчи, либо беги. Последнее, к сожалению, работало не всегда.

Дом у неё был старый, большой, с высокими потолками и таким количеством памяти в стенах, что любому современному интерьеру рядом стало бы стыдно за свою одноразовость. Мать покупала картины, реставрировала мебель, подбирала ткани с тем вниманием, с каким другие выбирают спутника жизни. Иногда мне казалось, что к диванам она относится нежнее, чем к людям.

Впрочем, возможно, не казалось.

— Ты опоздал, — сказала Зоя Степановна, едва я вошёл в столовую.

— На двадцать минут.

— Для мужчины, который строит здания с точностью до миллиметра, это позор.

— Приму к сведению.

Она прищурилась.

— У тебя лицо человека, который или влюбился, или хочет кого-то убить.

Я сел напротив неё.

— Не драматизируй.

— Значит, влюбился.

— Мама.

— Что?

— Ешь.

Она улыбнулась. Зоя Степановна вообще улыбалась редко, но метко. И всегда так, что ты сразу понимал: тебя видят насквозь. Не твой костюм, не фамилию, не статус, не красивую челюсть, которой, как утверждала Яна, я бессовестно злоупотребляю в переговорах, а именно тебя.

И сегодня ей явно было любопытно.

— Кто она?

— С чего ты взяла, что это женщина?

— Потому что мужчины у тебя вызывают только профессиональное презрение, а эмоциональное раздражение — исключительно женщины.

Я помассировал переносицу.

— Дизайнер.

— О-о-о, — протянула мать. — И что, уже не поделили стены?

— Она считает, что может трогать мой дом.

— Если это дом заказчика, то, возможно, и может.

Предательница.

— Мама.

— Что мама? Я же не говорю, что она права. Я просто допускаю вероятность, что мир не заканчивается на твоих чертежах.

Я усмехнулся.

— Ты бы с ней поладила.

— Тем более подозрительно. Имя?

— Василиса.

Мать отложила вилку.

— Красивое.

— Да.

— И лицо у тебя сейчас очень нехорошее, сын.

— Это почему?

— Потому что когда ты говоришь о женщине спокойно, у тебя голос каменный. А сейчас в нём огонь. Значит, дело плохо.

Я промолчал. Потому что не знал, как описать то, что происходило. Это не было влюблённостью. Не было даже увлечением. Это было состояние, когда незнакомый человек каким-то образом попадает в твой внутренний прицел — и всё, что он делает, начинает иметь значение. Это раздражает. Пугает. Злит. И почему-то не отпускает.