— Она замужем? — спросила мать.

— Пока да.

— Плохо.

— Уже не очень.

— Ещё хуже.

Я поднял взгляд.

— Почему?

— Потому что женщина на изломе либо становится сильнее, либо делает страшные глупости. А ты, если тебя я хоть немного знаю, сейчас уже стоишь рядом с ней в одном спичечном коробке и радостно чиркаешь.

Тут я всё-таки рассмеялся.

— Какая образность.

— Какая жизнь, такая и образность. Не лезь в неё слишком быстро.

— Я и не собирался.

— Лжёшь.

— Нет.

— Владилен.

— Я просто хочу работать.

— Да-да, — кивнула мать. — Все большие мужские катастрофы обычно так и начинаются. “Я просто хочу работать”.

Она отпила воды и вдруг спросила:

— А Полина?

Вот тут улыбка сошла у меня с лица.

— А что Полина?

— Объявилась?

— Откуда ты знаешь?

— Я её знаю.

Вот и всё. Этим обычно всё объяснялось.

— Да, — признался я. — Звонила.

— И?

— И ничего. Всё давно закончилось.

— У тебя — да. А у неё?

— Мне всё равно.

Мать кивнула.

— Хорошо.

Потом посмотрела так внимательно, что мне захотелось встать и выйти на улицу.

— Только не перепутай, сын.

— Что?

— Женщину, которая тебя когда-то ранила, с женщиной, которая просто не даёт тебе заскучать.

Вот ведь. Иногда материнская мудрость — это просто очень красиво сформулированный удар под дых.

Я встал из-за стола раньше обычного.

— Уже уходишь?

— Да. Завтра рано на объект.

— К Василисе?

— К Гордею.

— Конечно, — невинно кивнула мать.

Когда я уходил, она крикнула мне вслед:

— И ещё!

Я обернулся.

— Не вздумай с ней хамить.

— Она первая начала.

— Значит, умнее её и остановись первым.

— Это не ко мне.

— Именно поэтому и предупреждаю.

Выйдя из дома, я сел в машину и несколько секунд просто сидел, положив руки на руль. Потом достал телефон. Открыл чат с Василисой. И написал: “Завтра в 11:00 буду на объекте Корса. Если не испугаетесь снова трогать мой дом — подъезжайте. В. С.”

Ответ пришёл быстро. “Если ваш дом пережил ваш характер, меня он тоже выдержит. Буду. В. Д.”

Я усмехнулся. Ну здравствуй, катастрофа.

Василиса

Если женщина говорит, что ей совершенно всё равно, что надеть на встречу с мужчиной, — она либо врёт, либо в коме.

Я не собиралась нравиться Владилену Спиридонову. Во-первых, потому что у меня ещё не закончился официальный траур по собственному идиотизму. Во-вторых, потому что нравиться таким, как он, опасно. В-третьих, потому что его это только развеселило бы.

Но это не мешало мне уже десять минут стоять перед шкафом и мысленно перебирать варианты, как проклятая героиня подростковой драмы. Чёрное платье? Слишком старательно. Джинсы и свитер? Слишком будто «мне всё равно». Брюки и рубашка? Слишком по-рабочему. Юбка? Нет, ещё подумает, что я ради него ноги гладила.

В итоге я выбрала то, что выбирают все женщины, когда хотят выглядеть естественно, но так, чтобы естественность стоила часов полтора сборов: тёмные брюки, молочную водолазку, пальто, лёгкий макияж, волосы в небрежный низкий хвост. Небрежность, конечно, я укладывала минут двадцать.

Тучка, развалившаяся на кровати, смотрела на меня с сочувственным презрением.

— Даже не начинай, — предупредила я её. — Это для работы.

Она зевнула так широко, что было видно весь скепсис.

По дороге к дому Гордея я трижды сказала себе, что всего лишь еду обсуждать интерьер. На четвёртый раз поняла, что если нужно так часто себя убеждать, значит, проблема уже есть.

Погода стояла мерзкая. Небо висело серой простынёй, ветер швырялся в лобовое стекло мокрой пылью, и всё вокруг выглядело так, будто мир с утра проснулся без желания жить. Очень созвучно моему браку, кстати.

На участке у дома уже стояли две машины. Одна — Гордея. Вторая — разумеется, чёрный хищный автомобиль Владилена, похожий не на средство передвижения, а на аргумент.

Я вышла, глубоко вдохнула и направилась к дому. Внутри было тепло, тихо и пахло деревом. И им. Вот ведь дичь какая: некоторые мужчины умудряются пахнуть так, что их ещё нет в поле зрения, а нервная система уже докладывает, что враг рядом.

— Вы всё-таки приехали, — раздалось сзади.

Я обернулась медленно. Владилен стоял у окна в тёмной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. Ничего особенного, конечно. Просто обычный мужчина, у которого почему-то от одного вида предплечий женщинам хочется терять квалификацию, совесть и трусы.

— А вы, смотрю, даже не побоялись со мной остаться в одном помещении, — ответила я.

— Боялся. Но решил рискнуть.

— Мужественно.

— Не то слово.

Гордей в доме отсутствовал. И это я поняла сразу.

— Где Корс?

— Сбежал.

— Что значит сбежал?

— Буквально. Позвонил десять минут назад, сказал, что срочно улетел по делам и оставил нас разбираться вдвоём.

Я закрыла глаза. Потом открыла.

— Он мёртвый человек.

— Согласен, — кивнул Владилен. — Но сначала поработаем.

И, чёрт подери, работали мы хорошо. Вот что было самым раздражающим. Я раскладывала образцы тканей, показывала палитры, объясняла, почему в таком пространстве нельзя делать всё ледяным и вылизанным, иначе дом будет выглядеть как дорогой крематорий. Он слушал, спорил, придирался, ловил меня на слабых местах, предлагал решения и неожиданно точно понимал, где я хочу уюта, а где воздуха.

— Здесь нужен мягкий свет, — сказала я, стоя у будущей гостиной. — Не музейная подсветка, а такая, чтобы вечером хотелось жить, а не вспоминать завещание.

— Согласен.

Я резко повернулась.

— Что?

— Я сказал, согласен.

— Просто так?

— Нет. Исключительно в честь редкого атмосферного явления.

— Какого?

— Вы говорите разумные вещи.

Я скрестила руки на груди.

— Если вы сейчас попробуете пошутить, я ткну вас каталогом в глаз.

— Нежная вы женщина, Дорсункова.

— С вами — только так.

Он сделал шаг ко мне. Я не двинулась. Потому что в любой непонятной ситуации главное — не отступать, даже если внутри уже тихо включили сирену.

— Почему вы всё время ждёте от меня нападения? — спросил он неожиданно спокойно.

— Потому что вы выглядите как мужчина, который в детстве ломал чужие игрушки просто из спортивного интереса.

— А вы выглядите как девочка, которая потом приходила и била таких мальчиков лопаткой.

— Не лопаткой. Ведром.

Он усмехнулся. И вот это было уже совсем нечестно. Потому что у Владилена Спиридонова улыбка меняла лицо так резко, будто на несколько секунд в этого бездушного архитектурного тирана вселялся живой мужчина. Опасное зрелище. Очень.

— Выпьем кофе? — спросил он.

— Это попытка перемирия?

— Это попытка не доводить до уголовщины.

— Ладно, — сказала я. — Но если кофе окажется дрянью, я припомню это вам до конца жизни.

— Вы и без кофе уже собираетесь припоминать меня до конца жизни, Василиса.

И опять этот тон. Будто знает что-то, чего я сама о себе не знаю.

Владилен

Она села на край кухонного острова так, будто вовсе не замечала, какой эффект производит. Именно такие женщины обычно самые опасные. Не те, что целенаправленно соблазняют. Не те, что всё время проверяют отражение в ложке. Не те, что разговаривают грудью. А те, кто просто существует — и этого достаточно, чтобы у мужчины начинались внутренние перебои.

Василиса держала в руке чашку с кофе и морщила нос, потому что он был слишком горячим. Я смотрел на неё, упёршись бедром в столешницу, и пытался понять, когда именно деловая встреча успела превратиться в нечто, где каждое лишнее слово имеет вес.

— Значит, разводитесь, — сказал я.

Она подняла взгляд. Медленно. Очень медленно.

— А вы, я смотрю, не чужды сбора информации.