Василиса

Если бы я точно знала, что через несколько месяцев буду стоять у собственного подъезда и смотреть в глаза Владилену Спиридонову, а рядом с моими ногами будут валяться тесты на беременность, я бы, возможно, поостереглась жить именно так, как жила.

Хотя нет. Вру. Я всё равно жила бы именно так. С утра до ночи. На износ. На нервах. На кофеине. На упрямстве. На женской привычке тащить на себе всё, что не приколочено. А если приколочено — выдернуть гвозди и тоже потащить.

В то утро я толкала тележку по гипермаркету и методично складывала в неё всё, что было нужно для дома. По сути, список мне был не нужен. За десять лет брака с Ефимом Лаковым я могла закупаться с закрытыми глазами, на ощупь и даже в лёгком помрачении рассудка, что, если честно, в последние месяцы очень даже соответствовало действительности.

Йогурты без сахара — ему. Творог пять процентов — ему. Кофе в зёрнах — мне. Минералка. Яйца. Овощи. Рыба. Курица. Корм для Тучки. И что-нибудь сладкое, чтобы потом ночью сожрать в ванной, пока никто не видит и не осуждает.

Особой любви к быту я не испытывала никогда. Просто за годы совместной жизни у нас как-то само собой сложилось, что Ефим существует в режиме «талантливый мужчина», а я — в режиме «всё остальное».

Мой муж был дирижёром. Известным. Перспективным. Востребованным. Самовлюблённым. И, как выяснилось чуть позже, весьма подвижным в области верности.

Но тогда я ещё не знала наверняка, что он кувыркается с Кристиной — своей новой помощницей, блондинкой с таким выражением лица, будто она родилась прямо в кольце света, в белом пиджаке и на каблуках. Зато уже чувствовала. Женщины вообще редко ошибаются в подобных вещах. Мы можем тупить в чём угодно: прощать, надеяться, закрывать глаза, придумывать оправдания. Но вот этот холодок под рёбрами, когда мужчина уже не твой, мы чувствуем сразу. Просто не хотим признавать.

Я остановилась у рыбного отдела и посмотрела на карпов в мутном аквариуме. Каждый раз сердце сжималось. Они плавали так медленно и печально, будто заранее знали, чем сейчас всё закончится. Я вздохнула и отвернулась.

— Здравствуйте! Вам как обычно? — бодро спросил продавец, тот самый рыжий парень с веснушками, который уже, кажется, знал обо мне больше, чем мой родной муж.

— Да, пожалуйста.

Он ловко подцепил сачком одного из карпов. Рыба забилась. Я снова отвернулась. Ну не могу я на это смотреть. Не могу. При этом есть — ем. Готовить — готовлю. Лицемерка? Возможно. Но не всем же сразу становиться высокодуховной женщиной, питающейся киноа, воздухом и собственной просветлённостью.

— Готово, — сказал продавец через минуту.

Я кивнула, забрала пакет с рыбой и двинулась дальше. На автомате. Как и всё в своей жизни тогда. К дому. К браку. К мужу. К обязанностям. К вечному «потом». Потом отдохну. Потом высплюсь. Потом займусь собой. Потом подумаю о ребёнке. Потом заживу.

Только у женщин это «потом» имеет мерзкую привычку однажды превратиться в «поздно». Именно поэтому пару недель назад я впервые вслух сказала Ефиму, что хочу ребёнка. Не когда-нибудь. Не «может быть». Не если звёзды сойдутся. А сейчас.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила, что собираюсь держать в гостиной козу.

— Василиса, ты серьёзно?

— Представь себе.

— Сейчас?

— А что, к пенсии лучше?

Он тогда начал говорить что-то про графики, гастроли, ответственность, неподходящее время, «мы должны быть реалистами». Я стояла и слушала всё это с таким выражением лица, с каким, наверное, слушают метеорологи человека, который пытается силой мысли разогнать грозу. Потому что прекрасно понимала: дело не во времени. Дело во мне. Ефим не хотел ребёнка со мной. А может, не хотел ребёнка вообще. Потому что ребёнок — это шум, жизнь, хаос, слёзы, радость, бессонные ночи, молочные смеси, температура, погремушки, первый зуб, первое слово, липкие ладошки и невозможность дальше жить так, будто ты центр мироздания.

А Ефим очень любил быть центром мироздания. И, надо признать, я сама долго делала всё, чтобы он им оставался.

Я вырулила к кассам и посмотрела на телефон. Три пропущенных от Яны. Вот уж кто никогда не звонил просто так. Если Яна пыталась прорваться ко мне в рабочее время, значит, либо кто-то умер, либо кто-то развёлся, либо у кого-то новая любовница. Иногда, конечно, все три пункта совпадали.

Я набрала её, пока кассирша с лицом великомученицы пробивала мои покупки.

— Ну наконец-то! — выдохнула подруга. — Ты где?

— В магазине. Почему у тебя голос такой, будто ты сейчас сообщишь, что мир рухнул?

— Потому что он рухнул.

— Яна.

— Нет, ну не совсем мир. Только твой брак.

Я замерла. Кассирша недовольно цокнула языком, потому что я не подавала пакет для рыбы.

— Что? — спросила я тихо.

— Я сейчас не хочу это говорить по телефону, Василиса.

— А я хочу это услышать по телефону. Немедленно.

Яна помолчала. Потом выдохнула:

— Я видела Ефима вчера вечером в ресторане. Не одного.

Я закрыла глаза. Вот и всё. Ни грома. Ни молнии. Ни музыки трагической. Только мерзкая тишина внутри и чужой голос.

— Это всё? — спросила я.

— Нет, — осторожно ответила Яна. — Они целовались.

Кассирша сказала:

— Девушка, вы оплачивать будете?

Я посмотрела на неё так, будто готова была рассчитаться её душой.

— Буду, — ответила механически и приложила карту.

— Ты где сейчас? — спросила Яна.

— В магазине.

— Господи, а голос такой, будто ты уже где-то в морге.

— Очень смешно.

— Василиса, я сейчас приеду.

— Не надо.

— Надо.

— Яна.

— Даже не спорь. Приеду и напою тебя.

— Чаем?

— Если всё плохо — коньяком.

Я сбросила вызов и несколько секунд стояла, не двигаясь. Потом забрала пакеты и пошла к машине. По улице. Вдоль припаркованных машин. Мимо людей, которые шли, разговаривали, смеялись, жили. А я будто вдруг оказалась за стеклом.

Нет, я не разрыдалась. Не стала звонить Ефиму с воплями. Не начала биться головой о руль. Не устроила драматический монолог в пустоту. Я просто стояла у багажника и смотрела на собственные руки. Чужие. Спокойные. Сильные. Руки женщины, которая десять лет вкладывалась в чужую карьеру, чужой комфорт, чужой образ жизни, чужую репутацию.

И внезапно поняла, что если сейчас не начнёт жить для себя, то однажды просто исчезнет.

— Ну всё, — сказала я себе вслух. — Хватит.

И, как ни странно, именно в этот день судьба решила добить меня окончательно. Потому что после обеда я должна была ехать к новому заказчику — Гордею Корсу. Молодому, шумному, взъерошенному, очень богатому и подозрительно жизнерадостному владельцу недавно построенного дома, который он хотел отдать мне на интерьер. То есть не буквально отдать. Хотя, конечно, было бы приятно.

Дом находился за городом. Огромный. Двухэтажный. Из стекла, металла и амбиций. Я посмотрела на него и вздохнула. Снаружи он был весь такой модный, холодный и дорогой, что хотелось сразу завернуть хозяина в плед, усадить на кухне и выяснить, кто именно в детстве недолюбил его настолько, что теперь он живёт в выставочном павильоне.

— Василиса! — Гордей Корс распахнул руки так широко, будто собирался меня обнять, удочерить и заодно переоформить на меня часть недвижимости.

Я ловко уклонилась.

— Здравствуйте.

— Ну ты как всегда строгая, — хохотнул он. — А я уже почти влюбился.

— Почти — не считается.

— Ничего, я терпеливый.

Он был симпатичный. Очень. Из тех мужчин, которые и в сорок будут выглядеть как хулиганистые мальчишки, если не сопьются раньше от собственного обаяния. Светлые волосы, открытая улыбка, лёгкая небритость, дорогая куртка нараспашку и энергетика человека, который привык получать от мира всё и сразу.

— Пойдём, покажу дом, — сказал он. — Только у нас тут небольшой дурдом.