— Это я уже поняла по фасаду.

— Нет, фасад — это ещё цветочки. У нас тут сам Спиридонов приехал.

Я замерла.

— Кто?

— Владилен Спиридонов, кто ж ещё, — Гордей понизил голос так, будто говорил не об архитекторе, а о тёмном божестве, которое можно призвать случайно. — Привёз фотографов, каких-то своих людей, пиарщиков, ассистентов, дронов, бог знает кого ещё. Хочет снять дом для какой-то презентации.

— Тогда, может, я в другой день приеду?

— Нет-нет, не надо. Он внутри не работает, ему оболочка интересна. А ты мне нужна именно для начинки. Дом-то мой.

Вот только архитектор может считать иначе, мрачно подумала я. Потому что мужчины вроде Владилена Спиридонова строят дома с тем же выражением лица, с каким полководцы берут города. И потом смотрят на всех, кто смеет трогать их детище, как на варваров с грязными руками.

— Вон, кстати, и он, — Гордей ткнул меня локтем в бок.

Я подняла голову. И сразу его увидела. Даже если бы там шло человек тридцать, как сейчас, всё равно увидела бы моментально. Владилен двигался впереди всей группы, будто не шёл, а вёл за собой парад собственного превосходства. Высокий, прямой, в тёмном пальто, с хмурым лицом и взглядом человека, которому заранее не нравятся все присутствующие.

И надо же было природе так по-скотски постараться, создавая мужчину с таким характером и такой внешностью. Это нечестно. Совсем.

— Спиридонов, знакомься, — радостно сообщил Гордей, как будто не сводил меня сейчас с миной замедленного действия. — Это Василиса Дорсункова. Дизайнер, о которой я тебе говорил.

Владилен остановился. Посмотрел на меня. Я — на него. И если бы взглядом можно было раздеть, убить и закопать одновременно, мы бы сейчас оба стояли голыми в братской могиле.

— Дизайнер, значит, — произнёс он. Голос у него был низкий. Спокойный. И до такой степени снисходительный, что мне сразу захотелось взять его этим самым голосом за горло.

— Представьте себе.

— Уже представляю, — кивнул он. — И сразу сочувствую дому.

Гордей нервно кашлянул. А я улыбнулась. Той самой улыбкой, после которой обычно лучше отойти подальше.

— Не стоит, — сказала я мягко. — Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Гордей издал звук, похожий на предсмертный хрип. Владилен чуть склонил голову набок. В его глазах что-то вспыхнуло. Интерес. Раздражение. Или желание придушить меня голыми руками.

— Остроумно, — процедил он.

— Это у меня врождённое. В отличие от вашей манеры хамить женщинам.

— Я не хамлю. Я просто люблю точность формулировок.

— Да? Тогда формулирую точно: вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

Гордей пискнул что-то невнятное. Кажется, мысленно уже заказывал венки на наши похороны. Владилен сделал шаг ко мне.

— А вы, Василиса Дорсункова, — сказал он тихо, — слишком уверены в себе для человека, который будет трогать мой дом.

— Ошибаетесь, — ответила я ещё тише. — Это дом Гордея. А вы всего лишь автор проекта. Не хозяин мира. Хотя, допускаю, вам самому это различие даётся тяжело.

Его глаза сузились.

— Вы пожалеете.

— Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

На секунду повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом и подавать к ужину. Потом Владилен усмехнулся. Очень нехорошо.

— Гордей, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Ты точно хочешь именно её?

— Очень, — неожиданно бодро ответил тот. Предатель.

— Тогда, — Владилен чуть наклонил голову, — искренне желаю вам обоим удачи.

Он развернулся и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как внутри меня всё вибрирует. От злости. От адреналина. От чего-то ещё, в чём совершенно не хотелось себе признаваться.

— Ну ты даёшь, — выдохнул Гордей, когда Спиридонов отошёл достаточно далеко. — Ты вообще бессмертная, что ли?

— Нет, — пробормотала я. — Просто день уже с утра не задался, и терять нечего.

— Ты чего, с мужем поругалась?

Я посмотрела на него. Потом на дом. Потом туда, где скрылся Владилен Спиридонов. И вдруг поняла, что именно с этого момента моя жизнь очень уверенно и с размаху поехала под откос. И самое ужасное — где-то глубоко внутри мне уже было интересно, что будет дальше.

Владилен

Если бы кто-то несколько месяцев назад сказал мне, что я буду стоять посреди собственного объекта, смотреть на женщину с глазами цвета осеннего чая и думать не о фасаде, не о сметах, не о том, почему подрядчики опять всё перепутали, а о том, как бы не придушить её и не поцеловать одновременно, я бы посоветовал этому человеку срочно провериться у хорошего психиатра. И желательно у двух. Для надёжности.

Потому что женщины давно перестали вызывать во мне хоть сколько-нибудь сложные чувства. Максимум — вежливую заинтересованность, минимум — привычную усталость. После Полины Терентьевой я вообще начал смотреть на любые романтические перспективы как на пищевое отравление: один раз попробовал не то — потом долго шарахаешься от всего, что пахнет хоть немного подозрительно.

А пахло подозрительно почти всё. Особенно красивые женщины. Особенно умные. Особенно те, что не смотрят на тебя снизу вверх, как на билет в лучшую жизнь.

С Василисой Дорсунковой всё стало плохо с первой секунды. Сначала я увидел её на фотографии в портфолио, которое прислал Гордей, и просто отметил: симпатичная. Излишне живая мимика. Наверняка эмоциональная. А значит — сложная. Уже тогда стоило насторожиться.

Потом она вошла в дом. И сразу стало ясно, что эмоциональная — это я себе польстил. Эта женщина была не эмоциональная. Эта женщина была как красиво сервированная катастрофа. Никаких плавных жестов, никакого жеманства, никакого желания понравиться. Вошла, окинула взглядом пространство так, будто всё тут её личное, и сразу начала дышать иначе. Я всегда замечаю такие вещи. Профессиональная деформация. Есть люди, которые просто смотрят на дом. А есть те, кто начинает мысленно передвигать стены.

Василиса была из вторых. И это меня насторожило ещё сильнее. Я не люблю, когда кто-то так быстро входит в пространство, которое строил я. Особенно если это делает женщина с таким ртом, который явно создан не для молчания.

Когда Гордей радостно представил нас друг другу, я ещё надеялся, что всё ограничится обычной светской вежливостью. Напрасно.

— Дизайнер, значит, — сказал я, потому что что-то ведь надо было сказать.

— Представьте себе.

Уже по тону стало ясно: лучше было промолчать. Но нет. Меня ведь с детства учили не отступать. Особенно там, где можно было остаться в живых.

— Уже представляю. И сразу сочувствую дому.

И вот тут она посмотрела на меня так, как будто не дом я строил, а пирамиду Хеопса из человеческой гордыни.

— Не стоит. Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Я тогда впервые за долгое время едва не рассмеялся в голос — и именно поэтому разозлился. Потому что женщины вроде неё опасны. Ты хочешь поставить её на место. Она вместо этого вытаскивает из тебя живую реакцию. А потом смотришь — и уже сам стоишь не на месте, а в дурацком внутреннем раздрае, как подросток с гормональным пожаром.

Гордей, конечно, скотина. Он прекрасно видел, что между нами искрит так, что ещё немного — и загорится газон. Но молчал. Наслаждался. Вот всегда знал, что за его кудрявой дружелюбностью скрывается мелкий бытовой садист.

А потом Дорсункова сказала:

— Вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

И мне пришлось задействовать весь свой опыт взрослого мужчины, чтобы не подойти к ней вплотную и не уточнить, хочет ли она заняться этим вопросом лично. Потому что хотелось. До зубного скрежета. До сжатых кулаков. До ярости. Особенно ярости.

Я сделал шаг к ней и понял, что если сейчас не остановлюсь, то скажу или сделаю что-нибудь такое, после чего Гордею придётся долго объяснять полиции, почему известный архитектор и приглашённый дизайнер катались по газону в припадке профессиональной ненависти, переходящей в половое помешательство.