— Кто?! — рявкнул император, и его глаза злобно сузились.

Я стоял у дверей и видел: Олден знает. Уже догадался. Просто ему нужно было услышать это вслух. Из уст того, кто исполнял приказ.

— Это… — сбивчивым, дребезжащим писком произнес старик, вжимая голову в плечи и не смея поднять глаз. — Это… ваша матушка, мой император. Вдовствующая императрица.

Кабинет императора утопал в полумраке.

Свечи в массивном канделябре догорали, их пламя нервно дрожало, отбрасывая на стены резкие, ломаные тени. Где-то за окнами тихо шумел ночной ветер.

Олден не отводил взгляда от вжавшего голову в плечи лекаря. В груди императора всё рвалось на части.

Его мать.

Произнесенные стариком слова всё еще висели в воздухе, как ядовитый туман. И как бы Олден ни пытался ухватиться за крохотный лучик надежды, что лекарь мог ошибиться, оговориться или соврать со страху, — он понимал: это правда. Самая страшная, самая тошнотворная правда.

Ксандр стоял у дверей. Молча, невозмутимо, скрестив руки на груди и не сводя пристального взгляда со старика. По лицу командира невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Ни удивления. Ни злорадства. Ни жалости. Только хищное, спокойное внимание воина, готового в любую секунду отреагировать. Видимо, его это всё уже не удивляло. А может, просто настолько хорошо умел держать маску.

Олден медленно отвернулся от лекаря. Не мог больше смотреть на него. Тяжелым шагом он подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. За стеклом, в чернильной глубине ночного неба, безмятежно сияла серебряная луна, щедро дарящая свой холодный свет всему живому. Такая спокойная. Такая равнодушная.

Внутри Олдена бушевали голоса. Один требовал кричать, второй — рыдать, третий — рвануться сейчас же в покои матери и потребовать у нее ответа в лицо. Но он стоял неподвижно. Лишь грудная клетка часто вздымалась под расшитым золотом камзолом.

Дышать было сложно. Воздух казался горьким, ядовитым.

Сколько он помнил мать, она всегда была строгой. Требовательной. Временами — пугающе жестокой. Олден списывал это на тяжесть пережитого мятежа, на ту страшную цену, которую ей пришлось заплатить за сохранение трона. Без этой жесткости она бы не смогла отстоять империю.

Но… какой ценой? И нужно ли было вообще платить эту чудовищную цену чужими душами? Душами невинных детей? Настолько она боялась потерять власть, что увидела угрозу в новорожденной девочке? В малышке, которая даже не была претендентом на престол?

А может, дело и не в этом вовсе? Может, вдовствующую императрицу попросту бесил сам факт того, что у ее супруга есть ребенок от другой женщины? Задетое самолюбие. Ущемленная гордыня. Уязвленное чувство собственничества. Но она же императрица! Должна понимать, что правитель волен иметь и наложниц, и детей от них. Это вековая традиция. А покушение на жизнь императорского ребенка карается только одним — плахой.

Олдена внутренне трясло. Ему было плохо. Тошно. Но он понимал: нельзя останавливаться. Уже ступил на эту тропу. Уже потянул за ту самую нить, которую дал ему дрожащий старик. И теперь нужно было идти до конца. Дернуть еще раз. Спросить о том, в чем он уже уверен, как бы горько ни было это признавать.

Вся эта лживая, заботливая возня вокруг Аэлины. Эти бесконечные «укрепляющие» отвары. Эти заунывные молитвы за ее здоровье. Каждый раз, когда супруга беременела, мать присылала своих лучших лекарей — самых уважаемых, проверенных, доверенных. И каждый раз… каждый раз беременности заканчивались страшным.

Дальше так продолжаться не могло.

— Скажи, — наконец произнес Олден, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри полыхает костер, но снаружи — гладь замерзшего озера. — Почему ты каждый раз давал моей супруге отвар с лавровым листом, когда узнавал, что она в положении?

Оглушающая тишина разлилась по кабинету.

Олден так и стоял спиной к старику, не спеша поворачиваться. Тяжело. Ему было так тяжело смотреть в это сморщенное, лживое лицо.

— Ва-ваше вели-личество… — с заиканием пролепетал лекарь. — Я не поним…

— Почему настаивал, — беспощадно продолжал Олден, не давая ему ни секунды передышки, — чтобы императрица принимала горячие купели с травами, когда низ ее живота начинал тянуть? Хотя в ее положении горячая вода — верная смерть для плода!

Старика повело в сторону и он точно упал бы, но Ксандр сделал шаг и быстро подхватил лекаря под локоть, не давая тому рухнуть.

— Столько лет… — донесся болезненный, тяжкий вздох императора. — Столько лет ты и твои лекаришки травили Аэлину. Уверяли меня, уверяли ее саму, уверяли весь двор, что она слаба телом. Что ее чрево «проклято». Что небеса не дают ей выносить дитя. А на деле…

Император резко повернулся.

Лекарь вздрогнул и испуганно отшатнулся.

— На деле вы убивали наших с ней детей! — глаза императора вспыхнули неприкрытой яростью. — Каждый раз! Год за годом! Чем ты лучше наемного убийцы, что подкарауливает жертву в темном переулке?! Чем ты лучше отравителя, что подсыпает яд в чужой кубок?! Хуже! Хуже их всех вместе взятых! Те хотя бы не лгут, у них в руках клинок, а не лекарская мантия! А ты… — Олден сделал шаг к нему. — Ты прятался за белыми одеждами целителя! Клялся именем небес лечить, унимать боль, оберегать жизнь! Тебе доверяли самое дорогое — будущих наследников империи! А ты под этими белыми одеждами носил клинок убийцы! Ты осквернил саму суть своего ремесла!

— Ваше величество… — со всхлипом сорвалось с губ лекаря, и он рухнул перед Олденом на колени, прижимая ладони к лицу.

— Та гадость, — рыкнул император, медленно надвигаясь на сжавшегося старика, — тот «укрепляющий отвар», которым в последние разы ты с таким старанием пичкал мою супругу… его выливали в кадку с растением!

Старик задрожал всем телом.

— Так вот — оно завяло! — голос Олдена сорвался на рык. — Завяло, ты слышишь меня?! Здоровое, крепкое дерево не выдержало нескольких пиал твоего «укрепляющего» зелья! А ты лил эту отраву в горло моей жене! В тело, носящее моего ребенка!

От каждого его слова лекарь вздрагивал, как от удара плетью. Слезы текли по морщинистым щекам. Ксандр не шевелился, лишь его карие глаза потемнели еще больше.

— Ты травил мою супругу, — Олден остановился прямо над стариком. — Травил наших с ней нерожденных детей. Ты делал это по ее приказу. Я же прав?

— Мой император… — всхлипывал старик, прижавшись лбом к холодному полу.

— Говори! — холодно процедил Олден. — По ее приказу?! По приказу моей матери ты совершал эти чудовищные деяния?! Отвечай!

Старик судорожно всхлипывал, шмыгая носом. Его сгорбленная спина мелко тряслась. Олден смотрел на него сверху вниз, и в его зеленых глазах плескалась такая ярость, что Ксандр впервые за долгие годы службы напрягся и невольно сделал полшага вперед — на всякий случай.

— Да, — наконец выдавил из себя лекарь, мотая головой. — Да, ваше величество… Ваша мать… она… Она заставляла меня! Я… я не хотел! Клянусь небесами, не хотел! После той девочки я зарекся… поклялся себе, что больше никогда… Но она… — он зарыдал в голос, давясь рыданиями. — Она угрожала! Угрожала моей семье! Моим детям, внукам! А когда я отказался… она… — лекарь захлебнулся всхлипом.

— Что — она? — глухо спросил Олден.

— Она убила моего младшего сына, — едва слышно прошептал старик. — Моего мальчика… Убила, а потом с улыбкой на губах рассказала, чтобы я понял. Чтобы больше не противился.

В кабинете снова повисла оглушительная тишина.

Олден стоял неподвижно. Лекарь, скорчившись на полу, рыдал, как ребенок.

— Я виноват, мой император, — наконец проговорил старик, поднимая на Олдена мокрые, опухшие глаза. — Так перед вами виноват, что прощения мне уже никогда не получить. Ни от вас. Ни от небес. Ни от самого себя. Но я… я расскажу. Расскажу всё. Каждую мелочь. Каждый приказ. Каждое имя. Потому что носить это в душе… больше нет никаких сил.