Император не проявил ни грамма эмоций. Он лишь макнул перо в чернильницу и размашисто поставил свою подпись на очередном пергаменте.
Мать потопталась на месте. Внутри нее начала медленно, но верно закипать темная злость. Ее невыносимо раздражало это показательное равнодушие! Ей так хотелось сорвать маску, стукнуть кулаком по этому проклятому столу и жестко потребовать ответов! По какому праву он приставил к покоям этой безродной девки Аэлины своих лучших цепных псов?! И, самое главное, почему ее главного лекаря, словно дворовую собаку, выставили за дверь, не пустив к императрице?!
Но она снова стерпела, проглотив жгучее негодование. Сейчас не время.
— Зачем вы пожаловали, матушка? — Олден, наконец, отложил перо, но глаз так и не поднял. — Если пришли, чтобы снова требовать от меня возлечь с Реджиной, то не стоит себя утруждать. Как и сказал ранее, я больше не переступлю порог ее покоев и не прикоснусь к ней..
Вдовствующая императрица тут же порывисто кинулась к его столу. Она оперлась изящными руками о столешницу, всем своим видом выражая глубокое раскаяние.
— Я погорячилась в прошлый раз, когда пришла к тебе с верховными советниками. Признаю, это было чересчур. Я не должна была так давить на тебя в вопросах долга. Прости меня, сын! — с чувством воскликнула она. — Я была неправа, заставляя тебя делить ложе с той, кто тебе… неинтересен! Просто хотела как лучше для династии, но я перегнула палку.
От этих слов Олден медленно, словно не веря своим ушам, вскинул на мать тяжелый взгляд.
Императрица, мгновенно заметив, что всё внимание сына наконец-то устремлено на нее, воодушевилась и продолжила говорить с еще большим пылом:
— Я клянусь, больше не стану тебя заставлять! Не стану идти против твоей воли. А то, что семья Реджины забрасывает меня своими жалобами и слезными письмами… так это ерунда! Я сама с ними разберусь, поставлю их на место! Только… — она прерывисто вздохнула, изящно приложив кружевной платочек к глазам. — Только не нужно так холодно смотреть на меня, сын, — она тихо, очень правдоподобно всхлипнула. — Мне, как матери, больно от такого отчужденного отношения. Ты мой ребенок. Я беспокоюсь за тебя! Знал бы ты, как сильно я переживала, когда ты вот так, ничего не объяснив, сорвался и уехал! Где ты? Что с тобой? Все ли у тебя хорошо? От тебя не было ни единой весточки! Я места себе не находила!
— И именно поэтому послала за мной своих шпионов? — хмыкнул Олден, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди.
Он с мрачным удовлетворением заметил секундное, яркое замешательство на лице матери. Она явно не ожидала услышать столь прямой вопрос. Олден оказался куда более осведомленным, чем она предполагала. Но старая интриганка быстро взяла себя в руки.
— Да! Посылала! — пылко, ничуть не смутившись, заявила она. — Потому что забочусь о тебе! Потому что переживаю за твое здоровье, ведь ты мой единственный ребенок! И пусть твоя элитная стража действительно хороша, но материнская опека и дополнительная помощь лишними никогда не бывают! — императрица-мать немного помолчала, переводя дух, а затем осторожно, словно невзначай, спросила: — К слову, о тех стражах, которых я послала… они ведь так и не вернулись во дворец. Что с ними стало?
Император посмотрел на мать, холодно усмехнулся и произнес тоном, от которого по спине побежали мурашки:
— Во дворец они больше не вернутся.
Вдовствующая императрица отвела взгляд в сторону, стараясь скрыть вспыхнувшую ярость, и равнодушно бросила:
— Что ж… Невелика потеря. Они знали, на какие риски идут, — затем она снова посмотрела на сына, и ее голос зазвучал мягче, почти елейно: — Прошу тебя, Олден, не стоит на меня злиться. Я поняла свои ошибки. Ты мне гораздо дороже, чем мнение напыщенного совета и всей империи в целом! Не хочешь ходить к наложнице? Не ходи! Будь только со своей супругой, раз твое сердце принадлежит ей. А я… я буду во всем помогать Аэлине. Лично накажу своим лучшим лекарям, чтобы они неустанно следили за ее здоровьем и готовили каждый день особые, восстанавливающие отвары…
— Не нужно, — резко перебил ее император.
От его твердого тона вдовствующая императрица тут же осеклась и замолчала, устремляя на него непонимающий взгляд.
— Не нужно? — переспросила она, растерянно моргнув. — Но… почему?
Правитель смотрел на нее и понимал: лгать в лицо собственной матери было для него непривычно, да и где-то в глубине души всё еще немного совестно. Но он сделал свой выбор. Всецело доверился иномирной душе, которая помогла Аэлине так чудесно преобразиться за столь короткий срок. Это решение было сложным, но он принял его безоговорочно, каждый день моля небеса, чтобы они подарили им долгожданное маленькое чудо.
Олден помнил строгое условие новой Нерии: никому и ничего рассказывать нельзя. Поэтому он заранее заготовил легенду, прекрасно зная, что она понадобится ему в самое ближайшее время.
— Больше никаких отваров, — произнес он абсолютно спокойным, непререкаемым тоном, видя, как на лице матери отражается полнейшее недоумение.
— Но… почему? — снова повторила она. — Аэлина и так чудовищно слаба… Как же она тогда, без лекарской поддержки, родит тебе сына?
— Она совершила древний ритуал очищения и укрепления души, — не моргнув глазом, выдал Олден. — Старшая настоятельница храма Белой Луны ясно дала понять, что небеса наконец-то услышали ее. Не зря Аэлина провела в молитвах и постах почти два месяца. Теперь не стоит пичкать ее отварами, которые могут нарушить чистый бег ее духовной энергии.
— Но… это же абсурд… — нахмурилась вдовствующая императрица, пытаясь осознать этот религиозный бред, которым ее сейчас кормил собственный сын.
— И лекарей своих к ней больше не присылай, — жестко добавил Олден, ставя жирную точку. — Не стоит отвлекать их от прямых обязанностей. Все-таки они служат лично тебе и отвечают за твое здоровье. Тем более, я уже нашел для Аэлины лекаря.
Вдовствующая императрица буквально закипела внутри от жгучего негодования. Ей стоило титанических усилий удержать лицо и не сорваться на крик. Она пребывала в дикой ярости, ведь такой расклад вещей ее вообще не устраивал! Аэлина полностью выходила из-под ее контроля!
В просторном кабинете повисла тяжелая, густая тишина.
Олден, выдержав паузу, снова посмотрел на мать и, демонстративно взяв в руки очередной свиток, произнес:
— Если у вас нет больше ко мне никаких срочных дел, матушка, то я бы хотел закончить с докладами, а потом отправиться отдыхать.
Императрица тут же судорожно кивнула, беря свои бушующие эмоции в стальные тиски. Она выдавила из себя ласковую улыбку и мягко сказала:
— Конечно, сынок. Я пришла к тебе не только для того, чтобы попросить прощения, но также чтобы напомнить о дне рождении твоей старшей дочери. Через два дня ей исполняется семь лет.
Император коротко кивнул, не отрывая взгляда от пергамента:
— Я помню.
— Я подготовила для внучки грандиозный праздник, — продолжила императрица-мать. — Пригласила лучших театральных актеров столицы и распорядилась подготовить искрящийся огонь. Девочке понравится! Будет просто замечательно, если мы соберемся все вместе, всей дружной семьей, чтобы поздравить ребенка.
Олден ничего не ответил на этот призыв к воссоединению. Он лишь сдержанно кивнул, продолжая вчитываться в строки доклада.
Вдовствующая императрица довольно улыбнулась. Она сочла этот кивок за согласие, развернулась и с достоинством покинула кабинет сына.
Выйдя в прохладный коридор, она размеренным шагом направилась к своим покоям. За ней неслышной тенью следовала ее личная, абсолютно преданная главная служанка.
Императрица размышляла. Про недавний позорный арест служанок Реджины Олден не сказал ни единого слова. А она, в свою очередь, и не стала спрашивать, чтобы своим чрезмерным любопытством лишний раз не вызывать у него опасные вопросы.
На самом деле, беспокоиться об аресте девиц не стоило. Эти две идиотки всё равно не были посвящены в серьезные дела своей госпожи и уж тем более — самой вдовствующей императрицы. Так что ничего угрожающего они рассказать на допросе не смогут при всем желании. А то, что свой поганый язык не умеют держать за зубами… так сами виноваты! Ума нет — считай, калека!
