Зарубина Иван ещё в Несвиже заприметил. Умен, решителен, прям. Есть в нём понятие чести, внутренняя свобода, умеет с людьми ладить и управлять ими. При этом ценит дисциплину, хоть и казак. Не то что приданная Ивану шляхта.

Набрали же работничков! Вот куда французы его торопили? Русские турок били и долго ещё бить будут, а Ивану теперь голыми руками для Парижа здесь угли собирать? Только перешли границу у Быхова, как шляхтичи во главе с Пацем умчались свои старые поместья проверять. Михаила конечно можно понять. Крупные у него угодья были под Могилевым. Точнее у его батюшки. Которого их лишили, когда он отказался Петру III присягать. Сказал же им что вернёт отобранное как на Трон сядет! Нет. Умчались. Пришлось вот Смоленск с парой батальонов казаков да русских перебежчиков брать.

Французы с англичанами тоже в бой рвались. Но мало их при Иване, да и шума бы они подняли больше. Могли бы крепостные ворота перед чужестранцами затворить. А так — на доверии проскочили. То, что банда какая-то польская границу перешла световой телеграф сообщить успел. Здесь к таким вестям привычные. Леса много — своих-то разбойников не пересчитать. Так же прошла весть и о высланном усилении. Вот только раньше Ивановы люди весть перехватили. Потому и решили не ждать шляхтичей, а под видом подмоги из Полоцка крепость Смоленскую и занять. Правильно решили. Фортуна их не подвела.

— Разместил, Ваше Императорское Величество, — отчитался вернувшийся Чика, — там Жон ваш спрашивает можно ли на стол накрывать?

— Пусть заносит, — махнул рукой Иван, — и Горам пусть кликнет бумагами, и Шарля. Будешь со мной столоваться?

— Скажу, — отозвался Зарубин, — но Государь, позволь перед трапезой посты проверить, а то мало ли…

— Проверяй.

Не успел Чика удалится, как Джон вступил в кабинет и за ним местные служки с яствами. Джона Адамса года два назад занесло в Вандалию из Массачусетса. Там тогда ещё Игл принял его на службу сапожником. То, что Джон, называемый здешними Жоном или Жаном, станет целым гофмейстером они не могли тогда знать.

Горам тоже не заставил себя ждать.

— Звалы, Государ? — звонко отчитался отрок.

В отличии от Джона этот малец русский уже не только понимать выучился. Сообразительный. Его отец Натаниэль был поставщиком Игла, даже уже в европейской его торговле поверенным. Так что, когда Горан старший узнал, что Игл отбывает в своё поместье в Европу, попросил взять старшенького своего сына Коллинсворта для получения образования. Игл, точнее тогда уже граф де Орлик не смог отказать. А уж когда подросток узнал, что Игл-Орлик ЦАРЬ… То уже сам настоял сопровождать его в опасном путешествии. Причем убедил что, как происходящий от Генриха III Английского Плантагенета, по матери, готов немедленно принести оммаж. И пригрозил в случае отказа всё равно к Ивану сбежать… Теперь вот Коллинсворт Горам, прозванный ещё в Слуцке Колькой и Колываном Натановичем, при Государе Императоре секретарствует. Чин у него значится по Табели десятый, подпоручицкий. Отрок числится при Иване Антоновиче как камер-секретарь и камер-паж. Ведает перепиской на английском. Ну, и уши, где надо распускает.

— Called you, — подтвердил вызов Иван, — What’s news?

— Ньикакьих, Государ, — отчитался Горам, — ляхов всио ньет, в ситаделы спокно.

Значит действительно нет новостей. Иначе бы не стал Колька в русском языке упражняться.

— Well, сядь пока поешь, — распорядился Император, — как придет Дюмурье stay alert и что сказано будет записывай.

Горам кивнул, изобразив глазами готовность к бдительности, и быстро присел на указанное Джоном место. Адамс привык, что хозяин парнишку как родного потчует. Французский-то генерал, слышно, ещё далеко. С кем-то лается. Так что успеется не только пару кнышей заглотить, но и ухи похлебать. Она не чаудер конечно, но местная стерлядь ничем вандальскому каменному осетру не уступает.

Чулан был узок. С бумагами. Даже стул был. Один. По старшинству признали право на него за Потемкиным. Старый уже губернатор тяжело опустился на сиденье, было слышно, как под ним царги скрипят.

Волков посмотрел на начальника. Не в себе Яков Васильевич. Не в себе. Молчит от изумления. И лицо красное. Как бы от позора-то не преставился…

Волков подошел к двери и постучал.

— Чаво там? — отозвался охранник.

— Воды дай, губернатору плохо, — гаркнул Дмитрий.

— Воды нет, отлучаться не велено, — открестился вразумленный тоном вопрошавшего охранник.

— Так кликни кого, а то врача потом будешь звать! — спокойней, но так же твёрдо сказал вице-губернатор.

— Позову, — ответили за дверью, — и буде орать.

Шорох шагов стал удаляться по коридору.

Дмитрий Васильевич Волков обернулся. Потемкин сидел всё так же красный, но мундир и верхнюю пуговицу рубах расстегнул. Жуков присел на выкую кипу папок. Тёр раненную руку. Или просто курить хотел. Трубки же с ним не было. Да и среди стольких бумаг огонь жечь не дело.

Вот же неудача!

Потемкин стар, третий год на губернаторстве. Местный. Слышал Дмитрий от него, что смоленская шляхта не довольна притеснением своих прав от Петра. И нынешнего, и Первого. Но тихо. Да и когда самозванец заявил, что восстановит все права здешних помещиков, не выказал тому губернатор одобрения. А Жуков же из нижегородцев, отставному полковнику зачем эти польские вольности? Да, уважает Петра III, воевал под его рукой в Померании. И вообще, Михаил Михайлович при нынешнем царствовании обласкан.

У самого же Волкова карьера — сплошные горки. Только вознёсся в секретари канцлера Бестужева, так обвинили в растрате. Погасил долги, спасибо Маккензи-Дугласу. Как сняли Бестужева — послали в Польшу. Потом в Саксонию. Уже целым консулом. Ещё шаг — и посол. Но отстранили его добродетели и воеводой в Оренбургский уезд определили. Только связи навел с казаками да степняками, как перевели в Архангелогородскую провинцию. С повышением. Дошли до кого-то в Сенате видно его смелые прожекты. Оттуда уже сюда вот в вице-губернаторы. Вроде и хорошо. Ещё шаг и губернатор. Но вот будет ли теперь этот шаг?

Дверь открылась.

— Держи благородие, — протянул Волкову графин, охранявший их казак.

За ним в дверях стоял второй с обнаженной саблей.

Не забалуешь.

— Спасибо, служивый, а стаканы?

— Не было там, солдатня уже растащила, — буркнул казак, — с горлы пейте.

Дверь закрылась.

Волков подошел к губернатору. Смочил платок, протерев лицо.

Это вывело Потёмкина из задумчивости.

— Пейте, Яков Васильевич, — протянул Волков графин начальнику.

Потёмкин взял сосуд и сделал пару глотков. Отдал графин, и, уже сам, приложил намоченный Волковым платок ко лбу.

— Благодарствую, Дмитрий Васильевич.

Волков жестом предложил воды Жукову. Тот покачал головой. Тогда Волков отпил сам.

— Что делать будем, господа? — спросил отставной артиллерист.

— Да что уж тут делать, мы присягу давали, — вздохнул Волков

— Так и Ивану же тоже, мать его, — чертыхнулся Жуков.

Волков промолчал. Отец-то его давал. Он личное дворянство при Анне Иоанновне выслужил. А сам же Дмитрий только в 1745 чин получил и тем до присяги дорос.

— А это Иван Антонович? — вопросительно сказал Губернатор. — Умер Иван по младости, этот правда на принца Антона Брауншвейгского действительно похож.

Похож. Похож. Дмитрий всего три года назад того в Холмогорах видел. И сынов его, от челядинок, что к нему приставлены. На отца-то он носом разве, да статью смахивает, но вот на братьев своих единокровных даже очень. Да и видна порода. Впрочем, его сокамерники о том не знают. Но помнить должны, что слухи ходили что, не умер тогда младенец Иван, а Императрица Елисавета Петровна его чуть ли не сама усыновила. А потом сбежал её пасынок, когда Петр III организовал переворот. Да что уж там, они и сами тут в прошлом году одного такого «чудом спасшегося изловили». Но, тот мужик мужиком был. Этот же может и настоящий. Порода. Но кто определит-то…