«Внимание!  – прозвучал в моей голове мысленный голос Агу. – Идёт тот, который без дара».

Я толкнул Хмурого локтем в бок, и тут дверь особняка снова скрипнула. На крыльцо вышел тот самый давешний майор. Китель был просто наброшен на плечи, а в руке – сигарета. Он прислонился спиной к одной из колонн, поддерживающей портик над входом и закурил.

Его расфокусированный взгляд уставился в темноту двора, плечи – опущены. Я неосознанно чувствовал идущее от него отчаяние. Ну, так, целый батальон потерял. Хмурый было дёрнулся, но я остановил его, ухватив за плечо:

– Куда? Мне сподручнее.

Я медленно поднялся. Тень от колонны, подсвеченной тусклым фонарём, легла на ступени, сливаясь с ночной мглой. И я просто в неё шагнул. Мир смазался, превратившись в серый водоворот. Холод. Тьма. Чужие голоса. Но Тьма послушно пропустила меня сквозь пространство.

Я вышел из тени в шаге за спиной майора. Он даже не шелохнулся – не услышал моего появления. А вот я прекрасно слышал его тяжёлое дыхание и тихое потрескивание тлеющего табака, когда он глубоко затягивался сигаретой.

Я сжал правую руку в кулак и нанёс короткий точный удар в основание затылка, чуть ниже уха.

Хоффман обмяк, падая мешком на ступени. Я успел подхватить его подмышки, не давая грохнуться с шумом, и аккуратно уложил на землю. Сигарета выпала из ослабевших пальцев и погасла в мокрой траве, выпустив последнюю струйку дыма. Хмурый стремительно подбежал к крыльцу, и мы, подхватив обмякшее тело майора, бесшумно потащили его прочь от особняка, растворяясь в густом тумане.

Тащили мы его недолго – до первого более‑менее уцелевшего подвала в полуразрушенном бомбёжками и артобстрелами квартале. Хмурый споро связал майору руки за спиной, а я присел напротив немца на какой‑то ящик из‑под стеклотары. Хмурый зажёг спичку, чтобы осветить лицо пленнику, всё еще пребывающему без сознания.

– Он? – спросил я партизана.

– Да, тот самый! – кивнул Хмурый. – Допросить бы… Ты, Серёга, немецкий знаешь? – произнес он, глядя на меня.

– Ну, так – в пределах школьной программы, – усмехнулся я.

– Тогда ты и спрашивай, я с языками не очень…

– Сейчас попробуем…

– Давай, гад, просыпайся! – И Вася и отвесил фрицу звонкую пощёчину.

Хоффман дернулся всем телом, открыл глаза и моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. На секунду в его глазах мелькнул страх, но тут же сменился каким‑то странным, я бы сказал, даже болезненным, облегчением.

– Звание, имя, номер части! – чётко и без лишних эмоций произнёс я, переходя на немецкий.

– Майор Фридрих Хоффман. Командир двадцать второго пионѝр‑батальона двадцать второй пехотной дивизии Вермахта, – ответил он ровно, хоть его голос слегка и подрагивал. – На данный момент практически весь батальон уничтожен партизанами…

– Чего он там так раскудахтался? – поинтересовался Хмурый.

– Если я всё правильно понял, – ответил я, – он говорит, что его батальон вы и уничтожили.

– Ну, да, верно говорит, собака! – довольно ощерился Вася.

– Ви есть правильно всё понимайт… – неожиданно произнёс по‑русски майор.

– Ты чего, морда, по‑русски понимаешь? – обрадовался Хмурый.

– Я… Да, понимайт… Хорошо понимайт, а ваш дойч… немецкий – очень плох, – бросил немец камень в мой огород. – Лучше говорить по‑русски…

Надо же, этот майор совершенно не впал в панику после пленения, и сам идёт на контакт.

– Чем конкретно занимается… занимался ваш батальон в последнее время? – спросил я Хоффмана.

– Мы есть обеспечивать сопровождение и охрана техника и сотрудников из «Аненербе»… – Хоффман сделал паузу, тяжко вздохнул, и его плечи поникли. – Но сейчас это уже не иметь значений – мой батальон прекратить своё существований. А их… я должен быть остаться там… – Голос Хоффмана сорвался. – В лес… вместе со всеми…

– Значит, эти колдуны‑эсэсовцы из «Аненербе»? – спросил я. – Какова их цель? Что им нужно от этого леса?

Я не успел даже на него надавить, да это и не понадобилось. После моих вопросов майор медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось измождённым, но взгляд неожиданно стал твёрдым.

– Я сказать вам, – произнёс он, явно жутко волнуясь. – Сам сказать. То, что они делайть – это против всех человеческий норм…

– Против всех человеческих норм? – неожиданно вскипел Вася. – Да все, что вы творите, против человеческих норм!

– Найн! Их – потомственный официр! Я есть соблюдать военный закон и порядок! Конвенции…

– Какие конвенции? – Хмурый кинулся на пленного фрица с кулаками, и я едва сумел его удержать. – Какой закон и порядок? – орал он, вырываясь у меня из рук.

– А ну молчать! – гаркнул я на партизана. – Сдурел совсем⁈ Сейчас сюда все патрули сбегутся! Хочешь всю операцию провалить? – Я резко встряхнул Хмурого за грудки.

– Понял, разведка… – тихо произнёс он, пряча глаза. До него, похоже, дошло, что он натворил. – Извини, накипело…

– Иди, лучше, посмотри за улицей – как бы вправду кого не принесло.

Вася ушел к выходу из подвала, а я опять присел на ящик перед майором:

– Рассказывай, что знаешь!

Он заговорил – быстро, сбивчиво, но предельно откровенно, словно боялся, что его перебьют, или он сам передумает, или я ему просто не поверю. Он рассказал, как первым в его батальон приехал штурмбаннфюрер СС Виктор Кранц. Самое интересное, что прибыл он именно по мою душу.

Дальше майор поведал, как эсэсовец допрашивал наших мертвецов, которые даже после смерти меня не сдали, наоборот, даже насмехались над колдуном. О том, как выслеживал меня, обнаружив лежбище, где я познакомился с бесом. И о первом столкновении с Лешим.

Потом Хоффман рассказал о приезде оберштурмбаннфюрера СС Вольфа Штайнера, о нашей битве на железнодорожных путях, и о том, как он потерял еще часть своего батальона. Постепенно сложный пазл в моей голове складывался в чёткую картинку происходящего, ведь большая часть событий касалась именно меня. Я был «нулевым пациентом», с которого и началась вся эта поистине кровавая история.

Затем майор поведал о том, как из Берлина прибыл бригадефюрер СС Карл Вайстор с некоей установкой «Гиннунгагап», блокирующей магию. После этого последовал короткий рассказ об очередном походе в лес, и жутком фиаско, которое потерпели фрицы, оставив в ущелье остатки батальона Хоффмана и проклятую установку, блокирующую магию.

Ну и о последних событиях, произошедших несколько часов назад, пленный майор рассказал буквально с каким‑то надрывом. Он поведал о том, что Берлин санкционировал возврат к «архаичным протоколам». О мраморных плитах, вывезенных из античных развалин, о дубовых шестах с вороньими головами, и еще много разных подробностей.

– Тридцать человек, – прошептал Хоффман, глядя куда‑то сквозь меня дикими глазами. – Он отобрал тридцать самых крепких пленных. Завтра, после полуночи, он хочет провести какой‑то ритуал, убив их на сооруженном алтаре. Он хочет выкачать из них жизнь, чтобы вернуть себе утраченную силу и подчинить вашего Лесного Духа.

– Это всё?

– Да, – Хоффман горько усмехнулся, – больше мне ничего не известно. Но я прошу вас, если можете, остановите этих нелюдей! Я солдат вермахта, а не палач в чёрной форме СС. Я потерял свой батальон из‑за их колдовства. Я звонил в штаб фронта, требовал остановить всё это… Мне ответили, что операция санкционирована лично рейхсфюрером. Но я больше так не могу. Лучше вы меня расстреляйте, чем я буду стоять у этого алтаря и смотреть, как режут беззащитных солдат. Пусть и моих врагов на данный момент.

Я чувствовал, что в его голосе не было лжи, только усталость и отвращение. Эсэсовцы сломали в нём веру в то, за что он храбро сражался. И он видел в нас единственный способ искупить свою вину. Любым способом, даже предав своё командование, но не предав собственные принципы и веру в Бога.

Я переглянулся с Хмурым, и партизан молча кивнул. Информация была исчерпывающей и слишком важной, чтобы игнорировать её. И убивать немца сейчас – глупо. В отряде должны услышать, что затевают колдуны Гиммлера.