– Стой! Что там? – Голос был низким и хриплым, с той самой узнаваемой грубоватой интонацией, которую я запомнил ещё во время собственного допроса в катакомбах – Хмурый. Он‑то здесь как очутился? Хотя… Я ведь далеко от лагеря так уйти и не сумел.

– Василий Ильич, да это лесная животина какая‑то орёт, – ответил ему звонкий молодой голос.

– Сейчас и поглядим, кто это здесь вошкается… – прошептал Хмурый. – Давай!

Из кустов, ломая сухие ветки, с автоматами наперевес вывалились трое партизан. Хмурый шёл первым. Его взгляд наткнулся на меня, скользнул по пустым рукавам немецкого кителя и пустым штанинам, по разбросанным сапогам. Когда он меня узнал, его глаза едва не вылезли из орбит от удивления:

– Разведка? Это кто ж тебя так?

Один из бойцов – самый молодой – растерянно опустил ствол:

– Василий Ильич, да как же это… Руки, ноги… Где? Были же вот…

– Не твоё дело, Колька! – отрезал Хмурый, опускаясь на одно колено рядом со мной. – Ты как, братишка? – Он осторожно коснулся ладонью моего плеча.

– Да как‑то так, Вася, – печально ухмыльнулся я. – Сам видишь – не совсем целый…

– Главное живой! А с остальным разберёмся как‑нибудь. Вот что, ребятки, берём Серёгу и тащим в лагерь! – распорядился он.

Партизаны быстро соорудили из веток импровизированные носилки и ловко погрузили меня на них.

– Ты это, Вась, прикрой меня чем‑нибудь, – попросил я, – чтобы остальной народ в лагере не пугать.

– Так‑то оно да… – почесав затылок, согласился Хмурый, накидывая на меня несколько еловых веток.

Надеюсь, что Корневич за них не сильно засерчает. Возмещу потом Лесному Хозяину этот ущерб. Ведь не просто так срубили – для дела нужно!

– А вы языки за зубами держите! – пригрозил своим соратникам Хмурый. – Чтобы ни одна живая душа!

Носилки со мной подняли и потащили, стараясь обходить кусты. Мир закачался, поплыл перед глазами: тёмное звёздное небо, верхушки сосен, проплешины в кронах, снова звёздное небо. Бес бежал рядом, не отставая ни на шаг, его чёрная шерсть сливалась с ночной тьмой, но я, отчего‑то, продолжал чувствовать его присутствие, хотя магия не работала.

Лес вокруг был необычайно тих, словно сама природа затаилась в ожидании того, что последует дальше. Агу тоже куда‑то исчез, но я надеялся, что отказ магии не повлиял на призрака негативно и не развеял его сущность. Всё‑таки привидение – это не магия, а нечто большее… Ну, по крайней мере мне хотелось, чтобы было именно так.

Когда меня затащили в Священную Рощу, суета в лагере партизан только набирала обороты. Дымились костры, люди собирали пожитки для завтрашнего переезда. Хмурый молча кивнул часовому, а парни потащили мои носилки к штабной землянке. Внутри, как и прежде, пахло сырой землёй, керосином и крепким махорочным дымом.

За столом, заваленным картами и планшетами, сидел Павел Николаевич. Он поднял голову, и его лицо, осунувшееся от недосыпа и постоянного напряжения, дрогнуло, когда он меня узнал. Однако, произошедшую со мной «трансформацию» он не заметил – мешали наваленные на тело ветки.

– Кладите сюда, – Командир указал на широкие нары у стены. – Что произошло, товарищ Самовар?

– Свободны! – произнёс Хмурый, и партизаны, сопровождавшие нас, бесшумно вышли.

– А это еще зачем? – произнёс командир, указав на ветки. – Что за нелепый камуфляж?

– Чтобы панику среди людей не поднимать, – ответил Вася, сбрасывая с меня еловые лапы прямо себе под ноги.

– Мать моя ро̀дная… – изумлённо выдохнул Павел Николаевич, когда я предстал перед ним «во всей красе». – Как это? – Он подошёл поближе, не доверяя собственным глазам.

– Вокруг Серёги постоянно сплошная чертовщина, – согласился с командиром Хмурый. – Сам ума не приложу, как такое вообще может быть?

– Ну что, разведка… – Командир тяжело опустился на табурет, скрипнувший под его весом, и устало провёл ладонью по лицу. – Давай‑ка теперь начистоту: кто ты на самом деле и что вообще здесь происходит?

– Начистоту? Ну, что ж – извольте, товарищ командир. Я был танкистом… Водил «тридцатьчетвёрку». А потом… потом… помню только мгновенную вспышку, жуткий удар… жар, который плавил даже танковую броню… Очнулся в полевом госпитале… Руки и ноги… сами видите, что от них осталось… А потом я лежал, смотрел в потолок и ждал конца… – Я сделал паузу, воспоминание было тяжёлым, ведь я не так уж и давно всё это пережил.

– Вот откуда у тебя эти шрамы. В танке горел… А дальше? – нетерпеливо произнёс Вася, которого моя история захватила.

– А потом появилась она… Измора. Тварь, пожирающая чужие жизни… Но мою жизнь она отчего‑то не взяла, а я просил избавить меня от страданий…

Хмурый согласно качнул головой, видимо, представив себя на моём месте, и то, как бы он сам поступил.

– Она предложила мне выбор: либо я остаюсь вот таким… либо принимаю её дар…

– Ты тоже пожираешь чужие жизни? – жестко уточнил командир без всяких экивоков.

– Да, я стал такой же тварью, – не став ничего скрывать, ответил я. – Но теперь я способен воевать дальше.

– И чьи жизни пожирать, вопроса не стояло? – криво усмехнулся Василий.

– Точно, не стояло! Фрицев хватает с лихвой.

– А в чем тогда подвох? – Хмурый наморщил лоб. – Мне бы такое предложили, я и не задумался бы!

– Война когда‑нибудь кончится, – глухо произнёс Павел Николаевич, недаром именно он – командир партизанского отряда, – а ему дальше мучиться. Без пищи, как я понимаю, придётся несладко? Так ведь, товарищ Самовар?

– Все так, – качнул я головой. – Ночью я получаю всё: потерянные конечности, силу, оружие, способность растворяться в тенях и наводить ужас на врага. Днём же, с рассветом, я всегда возвращаюсь в это… состояние… Я даже муху самостоятельно стряхнуть не могу. Но Тьма внутри постоянно требует подпитки – чужие жизни… И чем чаще я её выпускаю, тем глубже она врастает в душу, в конце концов она вытеснит всё человеческое, и я превращусь в настоящего монстра.

Я, не отводя взгляда, посмотрел в глаза Павлу Николаевичу. В них не было больше изумления, недоумения или страха – за последние дни он увидел столько необычного, что было бы глупо отрицать очевидное.

– Но до этого еще далеко, товарищ командир, – продолжил я. – Пока у меня есть цель, пока враг топчет нашу землю, я буду бить немцев. А когда всё кончится… – Я криво усмехнулся, но усмешка вышла горькой и сухой. – Тогда и поглядим, что от меня останется на тот момент. Но это будет уже не ваша проблема…

В землянке повисла тяжёлая, давящая пауза. Лишь керосиновая лампа продолжала потрескивать, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие тени. И в этот момент воздух в дальнем углу, под самой крышей, неожиданно задрожал, словно над раскалённым летним асфальтом.

Изумрудное марево сгустилось, обретая чёткие, но полупрозрачные человеческие очертания – сквозь бревна, не встречая ни малейшего сопротивления, в землянку «шагнул» Агу. Призрак парил над земляным полом, но кроме меня его никто из партизан не замечал.

– Сергей… Там такое! – раздался взволнованный голос духа у меня в голове. – Вся магия пропала из‑за твоих врагов! У них имеется какой‑то артефакт, полностью блокирующий магию на огромном пространстве! Ни Свет, ни Тьма, отныне не имеет здесь силы!

– Серёг, ты чего? – заволновался Хмурый, заметив, что я откровенно залип взглядом в дальний угол.

Я медленно повернул голову к партизанам, встретившись с их настороженными взглядами:

– Мужики, сейчас не дёргайтесь и не хватайтесь за оружие, – предупредил я. – Агу, покажись им…

Хмурый отшатнулся от резко появившегося в землянке призрака так стремительно, что его табурет опрокинулся на пол. Хорошо, что хоть не пальнул из автомата, который инстинктивно схватил. Павел Николаевич просто замер. Глаза командира расширились, отражая изумрудное свечение парящей перед ним сущности, и в них на секунду мелькнул тот самый суеверный и древний страх, веками передающийся из поколения в поколение.

Хмурый едва не перекрестился, неосознанно сложив пальцы в щепоть, но быстро убрал руку за спину.