Отряд засуетился. Сапёры побежали к рельсам, а мы остались у обочины железки, отслеживая немецкие патрули, которые в любой момент могли появиться в поле нашего зрения. Время тянулось медленно. Сапёры возились с взрывчаткой, крепя заряды под шпалами.
— Готово, командир! — прошептал один из сапёров, подползая к командиру с КПМ[1] в руках, от которой к заряду тянулись провода. — Можно подрывать.
— Дождаться бы еще какого состава, — ответил Павел Николаевич, взглянув на коробку с детонатором. — Вот что, товарищ Хмурый, бери командование на себя и отводи бойцов. Здесь останусь только я и Дмитрич, — он указал на сапёра, — кнопку нажать большой толпы не надо.
— А если вам прикрытие понадобится при отходе, товарищ командир? Давайте…
Что там хотел предложить Хмурый, я так и не дослушал. Со стороны города темноту неожиданно разрезал свет автомобильных фар, выхватывая клубы пыли.
— Немцы! — прошипел Хмурый, хватая автомат. Мой, между прочим.
— Никому не дёргаться! — приказал Павел Николаевич. — Не стрелять и не выдавать себя! Если что, подрываем пути и организованно отходим.
Машины вышли на дорогу, параллельную железнодорожной насыпи. Чёрный седан впереди, за ним грузовики с солдатами. Они неторопливо ползли по дороге, освещая её лучами фар. Машины остановились у домика обходчика на другой стороне железнодорожного узла. Из грузовика на землю тут же посыпались солдаты, очень слаженно развернувшиеся цепью вдоль путей.
Я ощутил это раньше, чем понял, что происходит. Из кузова одной из машин, той самой, что остановилась ближе всех к насыпи, потянулось ко мне нечто неприятное. Сначала слабое, едва уловимое покалывание в затылке, словно морозное дыхание. Но с каждой секундой ощущение нарастало, становилось гуще, тяжелее.
Оно давило не на тело, а на саму Тьму внутри меня. Зверь в моей груди забеспокоился, зашевелился, чувствуя угрозу. Я повернул голову к отцу Федору. Священник поднял на меня взгляд — в глазах была та же тревога.
— Чувствуешь? — одними губами спросил он.
Я кивнул. Отец Федор тоже это почувствовал.
Павел Николаевич, не отрываясь от наблюдения за немцами, тихо скомандовал:
— Хмурый, собирай людей. Отходите к штольням. Быстро!
Партизан резко повернулся к командиру.
— Товарищ командир, давайте подорвём пути, и вместе отвалим.
— Выполняй приказ! — отрезал Павел Николаевич, не повышая голоса. — Немцев много. Они нас зажмут. Отряду нужно уйти как можно дальше, когда прозвучит взрыв. — а мы с Дмитричем как-нибудь вывернемся…
— Товарищ командир, — и не думал сдаваться Хмурый, — вы для отряда намного важнее. Вы уходите, а мы с Дмитричем останемся!
Павел Николаевич поморщился, словно от зубной боли. Он посмотрел на немцев, которые уже разбрелись по узлу, и вот-вот обнаружат ликвидированную охрану, на сапера Дмитрича, возившегося с коробкой подрывника, и снова на Хмурого.
— Чёрт! — выругался командир, принимая правоту Хмурого. Он помолчал несколько секунд перед принятием окончательного решения. — Ладно, будь по-твоему…
— Мы не подведём, товарищ командир! — обрадованно произнес партизан.
— Я тоже останусь, — огорошил я всех. — У меня своё задание имеется.
— Ну, бывай тогда, разведка! — Павел Николаевич пожал мне руку. — Спасибо за помощь! Глядишь, свидимся ещё…
— Догоняй, Фёдор! А ты… смотри у меня! — Командир хлопнул Хмурого по плечу, кивнул мне и Дмитричу, а затем пополз назад, отдавая короткие команды отходящим бойцам.
Я проводил взглядом командира, пока он не растворился в темноте, уводя основные силы партизан подальше от неизбежной стычки. Но когда я обернулся, то увидел, что отец Фёдор и не подумал следовать за ним. Священник остался на месте, продолжая лежать, словно врос в землю.
Сила, идущая из одного из грузовиков немцев, нарастала. Сначала она была просто фоном, неприятным зудом в затылке, но теперь превращалась в настоящий пресс. Она давила и давила, не давая даже нормально вздохнуть. Зверь в груди забился в панике, чувствуя угрозу уничтожения.
Хмурый, перезаряжая автомат, заметил священника.
— Федор, а ты чего не уходишь? — спросил он резко, кивнув в сторону лесополосы, где скрылся отряд. — Командир же приказал отходить.
Фёдор медленно поднял голову. В лунном свете его лицо казалось бледным и чрезмерно скорбным. — Сейчас моя помощь здесь нужна больше всего, — тихо ответил он. — Немцы пришли за ним. — Он указал на меня. — Им нужна его сила.
— Мужики, вы о чём? — спросил обалдевший сапёр, не видевший всего, что довелось разглядеть Хмурому. — Какая сила?
— А! — отмахнулся от Дмитрича Хмурый. — Тут без бутылки не разобраться. Слушай, разведка, может, тебе помочь чем?
Я хотел возразить — сказать, что сам разберусь, но не успел. Мне на плечи вдруг навалилась такая непомерная тяжесть, что буквально расплющила меня. Я пытался упереться руками, но они подломились, и моё лицо уткнулось в пыльную землю. Воздух вышел из лёгких с тихим хрипом. Тьма внутри сжалась в комок, парализованная этим давлением.
Хмурый удивленно посмотрел на меня, затем на священника.
— А чего это с разведкой? — спросил он, явно теряясь. — Сомлел, кажись, братишка.
— Немцы сделали свой ход, — ответил священник, вынимая из-под рубахи нательный крест. — И теперь надо ответить…
Наконец распахнулись и двери седана, из которого выбрался майор Хоффман. Он выглядел уставшим, но собранным, тут же принялся раздавать команды командирам подразделений. За Фридрихом из машины выбрался Кранц, а самым последним — Штайнер. Он вышел медленно и вальяжно, явно чувствуя себя хозяином положения. Лунный свет скользнул по его форме, выхватывая серебряный блеск погон с двумя звездочками ромбами.
Хмурый, приподнявшись на локте, изумлённо смотрел на этот блеск.
— Нихрена себе, какие важные фрицы пожаловали… — изумлённо прошептал он. — Погоняки так и сверкают. Сразу видно, какие-то шишки пожаловали.
Штайнер не стал тратить время попусту. Он медленно повернулся лицом к нашему укрытию. Он смотрел прямо туда, где лежал я, словно видел меня сквозь деревья, кусты и траву.
Оберштурмбаннфюрер СС глубоко вдохнул, и воздух вокруг него замерцал и сгустился.
— Russischer Zauberer! Aufgeben! — его голос прогремел неожиданно громко, разрывая ночную тишину. — Руссишь колдун! Сдаваться! — повторил он на корявом русском. — Я знать, что ты прятаться здесь! Я есть немножко убирать «Zauberpresse», а ты поднимать руки и ждать! Колдовать у тебья не выходить!
Его голос, не иначе как усиленный магией, громыхал над головами партизан, словно весенний гром. Казалось, даже земля дрогнула в такт его словам. Звук давил на уши, заставляя сжиматься внутренности.
Хмурый дёрнулся, словно его ударили током. Он перевёл взгляд с немца на меня, потом снова на немца.
— Что за дела? — спросил он немного растерянно, глядя на Штайнера. — Как он так голос усилил?
Я не ответил. У меня не было сил даже открыть рот. Я изо всех сил боролся с немецкой магией. Но пока безрезультатно — тело не слушалось. Оно стало неподвижным и тяжёлым, словно залитым свинцом. И я никак не мог сбросить с себя этот неподъёмный груз.
Эсэсовцы тем временем подошли ближе к путям, и оставшийся вместе с Хмурым сапёр откинул металлическую крышку подрывной машинки, положив палец на кнопку.
— Не спеши, Дмитрич! — попросил его Хмурый. — Пусть поближе подтянутся. Вдруг удастся всю эту немчуру одним махом подорвать…
Дмитрич кивнул, но палец с кнопки не убрал.
Вспышка изумрудного света прямо перед глазами заставила меня непроизвольно зажмуриться. Из ночного воздуха, словно клуб густого тумана, сформировался мой потерянный призрак. Его контуры были нестабильны, дрожали и мерцали, но в глазах горела прежняя, знакомая искра.
— Сергей! Я здесь! — мысленно затараторил призрак, зависая надо мной. — Этот Жрец неведомого мне Бога… он оказался неожиданно могуч! Его молитва меня просто разметала на клочки… Но я сумел вернуться! Столь древнего духа, не так-то просто уничтожить! — с гордостью выпалил он.
