Машина въехала во двор штаба. Кранц сразу направился в свой кабинет — взять кое-что еще, что может потребоваться ему в поисках. Хоффман остался во дворе. Майор закурил, раздумывая, как ему достать ищейку для Кранца. То, что на дворе ночь, его не останавливало — полевая жандармерия тоже не спала.

Война не останавливалась ночью. Патрули ходили по городу, машины ездили по дорогам, комендатура работала в полную силу. Достать собаку было вопросом не времени, а приоритетов. Свободных ищеек могло не оказаться. Докурив и бросив окурок в урну, майор вошел в штаб.

— Связь, — коротко бросил Хоффман дежурному у входа. — Соединяй с полевой жандармерией.

Дежурка в этот ночной час была освещена единственной настольной лампой. Дежурный офицер, моргая спросонья, схватился за телефон. Хоффман стоял над душой, нервно постукивая пальцами по столу. Связь с жандармерией отсутствовала.

— Герр майор, — доложил дежурный. — Связи с жандармерией нет — линия занята оперативными переговорами.

— Давай ещё раз, — приказал Хоффман. — Как связь появится, скажи, что нам нужна собака-ищейка, чтобы смогла взять след особо опасного диверсанта.

Наконец, связь со штабом полевой жандармерии появилась. Дежурный произнёс просьбу Хоффмана в трубку и выслушал ответ.

— Они говорят… у них нет свободных собак, герр майор. Все задействованы — ночью было несколько попыток проникновения партизан…

Хоффман выругался тихонько.

— Дай сюда! — Он выхватил телефонную трубку из рук дежурного и прижал к уху. — Майор Хоффман, командир 22-го сапёрного. Мне срочно нужна служебная собака. Немедленно!

Голос в трубке был уставшим, но твёрдым:

— Майор, у меня каждая собака на учёте.

— Операция особой важности: особо опасный диверсант убил уже четырнадцать моих солдат! В одиночку! И у меня появилась возможность его выследить…

— Диверсантов много, — отрезал жандарм. — А кинологическая служба в полевой жандармерии оставляет желать лучшего. Извините, майор. Не могу.

И в динамике раздались короткие гудки. Хоффман медленно положил трубку на рычаг, а затем повернулся к дежурному.

— Ты представляешь, Роберт, они отказали… Отказали мне! — И Фридрих грязно выругался.

— Что дальше, герр майор?

Хоффман помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию.

— Ладно, если Кранцу так нужна собака, пусть он сам её и выбивает! Соедини меня с его кабинетом, — тихо сказал Хоффман.

Кранц снял трубку сразу — он ждал этого звонка.

— Да? — Голос эсэсовца был холодным и неприятным.

— Герр штурмбаннфюрер, — произнёс Хоффман. — Жандармерия отказала. Говорят, все собаки заняты…

Пауза на другом конце провода длилась секунду.

— Сейчас буду.

Через минуту Кранц уже стоял на пороге дежурки. В руках он держал кожаную папку с какими-то документами.

— Соедините меня с жандармерией! — произнёс эсэсовец. — Дежурный офицер? — спросил он, когда в трубке ответили. — Говорит штурмбаннфюрер СС Кранц. Представьтесь! — потребовал он.

— Гауптман Зоненшайн, — раздалось в трубке.

— Вот что, герр Зоненшайн, я действую по личному распоряжению рейхсфюрера СС со всеми вытекающими полномочиями. Надеюсь, вы осознаёте, что это значит? Собака, которую у вас просил майор Хоффман, командир 22-го саперного батальона, предназначалась именно мне — он действовал по моему поручению!

Голос в трубке изменился, но результат остался тем же:

— Герр штурмбаннфюрер, мы уже объяснили майору…

— Меня не волнует, что вы там наплели майору! — перебил говорившего Кранц. — Теперь вы говорите со мной. Мне! Нужна! Собака! — бросил словно непонятливому недоумку эсэсовец.

— Но…

— У меня здесь приказ. — Виктор медленно открыл папку, которую держал в руке. Достал лист бумаги. — Подписан рейхсфюрером СС Гиммлером. Оказывать всяческое содействие операциям особого назначения под руководством штурмбаннфюрера СС Виктора Кранца.

В трубке повисла тишина. Слышно было, как на том конце провода кто-то нервно дышит.

— Штурмбаннфюрер СС Виктор Кранц — это я. Вы хотите, чтобы я лично привез вам этот приказ для ознакомления? И если даже после этого собака не будет изыскана для моих нужд, в Берлин уйдет рапорт о том, как некий гауптман Зоненшайн сорвал особо важную операцию, находящуюся на контроле у самого рейхсфюрера?

— Нет, герр штурмбаннфюрер…

— Тогда слушайте внимательно, гауптман… — Кранц сделал паузу, давая дежурному офицеру полевой жандармерии в полной мере прочувствовать его слова. — Если через час во дворе штаба 22-го батальона я не обнаружу лучшую собаку-ищейку, я лично подпишу приказ о передаче дела лично на вас и на ваше командование в трибунал.

— За что, герр штурмбаннфюрер?

— За саботаж операции государственной важности! Вы понимаете, что это значит?

— Яволь…

— У вас час — время пошло! Кинолог с собакой! Это всё, что мне нужно. — И Кранц положил трубку, не дожидаясь ответа.

Он закрыл папку и повернулся к Хоффману. Лицо его было совершенно спокойным, ни «грамма» эмоций.

— Они найдут всё, что нам нужно, — убеждённо произнёс эсэсовец. — А пока можете отдохнуть часок, Фридрих. Вы мне понадобитесь бодрым и свежим.

Хоффман кивнул. Он видел бумагу лишь мельком, но подпись узнал. Рейхсфюрер СС, да. С таким аргументом спорить было бесполезно. А сейчас нужно было действительно отдохнуть и подкрепиться.

Конечно, за час жандармы не уложились, но через два часа, когда первые солнечные лучи осветили небосклон, собака с кинологом ожидали Кранца во дворе. Утро над Севастополем выдалось ясным и безжалостным. Солнце, ещё не набравшее полной летней силы, уже пекло ощутимо, выжигая из разрушенных улиц ночную сырость.

Небо было чистым, глубоким синим, без единого облака, что обещало еще день непереносимой жары и удушающей духоты. Во дворе штаба 22-го сапёрного батальона уже стояла машина из полевой жандармерии. Старый 901 «Хорьх» с грязными крыльями, заляпанными дорожной пылью южного Крыма.

Из машины пахло шерстью, псиной и собачьим кормом. Кранц вышел из здания штаба в своем неизменно кожаном плаще и черных очках, в руках у него был потертый саквояж. Хоффман следовал за ним по пятам, нервно куря. Майор выглядел уставшим, но собранным. Поспать ему так и не удалось — хватало и других дел, кроме помощи отшибленному на всю голову эсэсовцу с «индульгенцией» Гиммлера.

— Готовы? — спросил Кранц, подходя к «Хорьху».

Унтер-офицер со знаками различия полевой жандармерии, коренастый мужчина с шрамом через всю щеку, вытянулся в струнку. Рядом с ним, на коротком кожаном поводке, сидела собака. Немецкая овчарка. Крупная, мускулистая, с чёрной, лоснящейся шерстью на спине и рыжими подпалинами на лапах. Уши стояли торчком, ловя каждый звук двора. Глаза — умные, холодные, янтарного цвета. Они смотрели на Кранца без страха, но с оценкой.

— Так точно, герр штурмбаннфюрер, — отрапортовал кинолог. Его голос был хриплым, привыкшим командовать зверьём, а не людьми. — Кличка Блиц[1]. Возраст три года. Обучена поиску людей, работе по «остывшему» следу, задержанию.

Кранц подошёл ближе. Собака не зарычала, лишь чуть напрягла плечи, оценивая запах незнакомого человека. От Кранца пахло химикатами, старой кровью и чем-то ещё, что животные чувствуют инстинктивно — силой, которая не принадлежит этому миру. Блиц чихнул, мотнул головой, но поводок не натянул.

— Отличная выучка! — похвалил кинолога эсэсовец. — Собаки меня боятся и, порой, неадекватно реагируют.

— Блиц лучший, из того, что у нас имеется, — ответил унтер-офицер.

— Через сколько часов он способен взять след? — спросил Кранц.

— Блиц способен учуять след возрастом до 24-х часов в идеальных погодных условиях. Но наиболее эффективно работает рано утром или вечером, когда ниже температура воздуха и меньше посторонних запахов, герр штурмбаннфюрер, — доложил кинолог.

— Отлично! — произнёс Кранц. — След свежий — ему не больше трёх-четырёх часов.

— Блиц возьмёт, — уверенно добавил жандарм. — Ночью было влажно, роса должна сохранить запах.