Она вернулась с аптечкой и села напротив, слишком близко, чтобы не замечать, как он наблюдает за ней.

— Кто это был? — спросил он, когда она начала менять повязку.

— Никто.

— Значит, кто-то важный.

— Почему?

— Потому что от “никого” люди так не злятся.

Она сжала зубы.

— А ты, значит, ещё и психолог.

— Нет. Просто живой.

Жора из кухни влез как всегда вовремя:

— Бывший! Бывший! Не бери трубку!

Вера замерла. Мирон медленно перевёл взгляд в сторону кухни, потом обратно на неё.

— У вас тут все очень разговорчивые.

— Я его ненавижу, — пробормотала она.

— Кого? Попугая или бывшего?

— Всех.

— Хорошая стратегия.

Ей очень хотелось сказать что-нибудь колкое. Что-нибудь острое, холодное, ставящее на место. Но её пальцы как раз осторожно скользили по его боку, меняя бинт, и под рукой чувствовалась живая горячая кожа, мышцы, напряжение, сила — и вся эта близость делала мысли не такими стройными, как хотелось бы.

— Не дёргайся, — тихо сказала она.

— Я и не дёргаюсь.

— Ты смотришь.

— И это тебе мешает?

Она резко подняла глаза. Вот теперь точно мешало.

— Ещё слово, — сказала Вера, — и обезболивающее отменяется.

Мирон чуть усмехнулся.

— Жестокая женщина.

— Очень.

— Мне начинает везти на таких.

И почему-то именно это прозвучало не как флирт. А как что-то почти правдивое.

К девяти утра стало ясно, что скрывать Мирона от мира будет гораздо сложнее, чем казалось ночью.

Во-первых, Таня написала три сообщения подряд:

“Ну как он?”

“Жив?”

“Если вы уже поженились, я хочу быть свидетельницей.”

Во-вторых, Жора выучил новую фразу.

Теперь попугай с наслаждением выкрикивал:

— Мужик дома! Мужик дома! Таблетки жри!

В-третьих, в дверь позвонили.

Вера замерла прямо посреди кухни с миской корма в руках.

Мирон, сидевший на диване, моментально собрался, как зверь на шорох. Лень, слабость, бледность — всё осталось, но в глазах мгновенно появилось то холодное внимание, от которого даже Персик перестал лаять.

Звонок повторился.

— Кто это? — тихо спросил он.

— Если судьба меня любит, то почтальон, — мрачно сказала Вера. — Если нет — соседки.

Судьба, как выяснилось, любила её специфически. За дверью стояли Зинаида Петровна и Раиса Павловна - с пирогом.

— Нет, — сказала Вера сразу.

— Да, — бодро ответила Зинаида Петровна и, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую. — Мы ненадолго.

— Это всегда говорят люди, после которых остаётся осадок и посуда.

Раиса Павловна протянула Вере аккуратный контейнер.

— Это куриный бульон. Для вашего… пациента.

Пауза была крошечной. Но Вера её услышала.

— Спасибо, — сказала она обречённо. — Не стоило.

— Стоило, — отрезала Раиса Павловна. — Мужчина бледный.

— Вы его видели пять секунд.

— Мне хватило.

Зинаида Петровна уже заглядывала в гостиную с той деликатностью, с какой артиллерия заглядывает в лес.

— Доброе утро, молодой человек! Живой?

— Пока да, — отозвался Мирон.

— Голос есть. Отлично. Значит, не тряпка.

Вера прикрыла глаза.

— За что мне это.

— За доброту, — сказала Раиса Павловна и тоже прошла внутрь. — Добрые люди всегда страдают.

Мирон сидел на диване в окружении животных, будто это его естественная среда. Борщ привалился к его ноге. Фёдор дремал рядом. Персик, предатель, уже не лаял, а просто следил, не моргая, как охранная сигнализация.

Зинаида Петровна оглядела композицию и удовлетворённо кивнула.

— Ну всё. Раз собака приняла, значит, можно оставлять.

— Это не холодильник, — сухо сказала Вера.

— Не спорь со старшими.

Раиса Павловна посмотрела на Мирона очень внимательно.

— Как зовут?

— Мирон.

— Фамилия?

Вера резко обернулась:

— Боже, вы ещё анкету ему заведите.

— Это мера безопасности, — невозмутимо сказала Раиса Павловна. — Вдруг нам потом на свадьбе тост говорить.

Мирон впервые за всё утро рассмеялся нормально. Не уголком рта, не тенью, а по-настоящему — коротко, хрипло, будто сам не ожидал. И от этого у Веры внутри что-то странно дрогнуло. Потому что улыбка у него была опасная. Такая, на которую нельзя смотреть женщинам с плохой личной историей и склонностью подбирать всё раненое.

— Соколов, — сказал он.

— О, — тут же оживилась Зинаида Петровна. — Солидно.

— Ничего солидного, — буркнула Вера. — Ему нужен покой, а не перепись населения.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась Раиса Павловна. — Мы только принесём суп и уйдём.

— И пирог, — добавила Зинаида Петровна.

— И пирог.

— И скажем пару слов.

— Не скажете, — быстро отозвалась Вера.

— Скажем, — ласково сообщила Зинаида Петровна и повернулась к Мирону. — Если ты её обидишь, имей в виду, мы здесь все свои.

— Баба Зина!

— Что? Я просто предупреждаю. Женщина хорошая. Сердце золотое. Мужики вокруг были — мусор.

Мирон перевёл взгляд на Веру. Точно. Спокойно. Без насмешки. И почему-то ей захотелось провалиться под пол.

— Спасибо за характеристику, — процедила она.

— Не за что. Кто, если не мы.

Раиса Павловна добавила мягко:

— Она, конечно, ворчит. Но если впустила в дом, значит, не просто так.

Вера открыла рот, чтобы что-то возразить. И тут телефон в кармане джинсов завибрировал снова.

Игорь звонит.

Мирон заметил это сразу.

Зинаида Петровна тоже.

— Это тот хлыщ? — с живым интересом спросила она.

— Какой ещё хлыщ?!

— Бывший. Который тебе рассказывал, что тебе бы похудеть, и сам при этом был как офисная селёдка.

Мирон медленно откинулся на спинку дивана.

— Интересный у вас двор, — пробормотал он.

— Очень, — с чувством сказала Вера и сбросила звонок.

Зинаида Петровна хмыкнула.

— Поздно. Уже учуял, что место вакантно.

— Оно не вакантно! — вспыхнула Вера.

Повисла тишина.

Потом Жора из кухни торжественно заорал:

— Занято! Занято! Мужик дома!

Раиса Павловна кашлянула. Зинаида Петровна расплылась в таком довольном выражении лица, будто лично организовала этот сюжет. Мирон посмотрел на Веру так, что лучше бы уж он снова спорил.

— Очень, — сказал он тихо, — информативная птица.

К полудню квартира окончательно перестала быть убежищем и превратилась в филиал дурдома с животными.

Вера пыталась работать удалённо — проверяла записи, отвечала в чате клиники, консультировала Таню по поводу упрямого мопса и кошки, которая ненавидела всех мужчин, кроме сантехника.

Мирон лежал на диване и делал вид, что отдыхает. На самом деле он наблюдал. Она чувствовала это даже затылком. Как двигается по кухне. Как собирает лекарства. Как говорит по телефону. Как наклоняется к Борщу, проверяя ухо. Как сдувает с лица выбившуюся прядь.

Это не было навязчиво. Наоборот — слишком спокойно. Но именно поэтому и действовало на нервы.

— Если ты ещё немного посмотришь, — сказала Вера, не отрываясь от ноутбука, — у меня либо сгорит роутер, либо совесть.

— Я молчу, — отозвался он.

— Вот именно. Лучше бы спорил.

— Тебе нравится, когда с тобой спорят?

— Нет. Но тогда хотя бы понятно, что человек думает.

— А сейчас непонятно?

Вера подняла голову.

Он лежал, закинув руку за голову, слишком большой для её дивана и слишком живой для декорации. На груди устроился Фёдор. Персик дремал в ногах, как будто забыл, что вообще-то должен его ненавидеть. Только Белка время от времени открывала один глаз, словно напоминая: я всё вижу.

— Сейчас, — сухо сказала Вера, — мне непонятно, почему ты не спрашиваешь, когда сможешь уйти.

— А если я уже понял, что пока нельзя?

— Тогда ты первый пациент в моей практике, у которого есть инстинкт самосохранения.