Он целовал так, будто давно этого хотел и всё ещё не верил, что можно.

Она ответила сразу.

Не думая.

Не умея уже остановиться.

И только когда из дома донеслось громкое:

— О-о-о! Наконец-то!

Они оба отпрянули.

Жора, конечно.

— Я его сварю, — хрипло сказала Вера, уткнувшись лбом Мирону в плечо.

Он тихо рассмеялся. И впервые этот звук показался ей не опасным, а родным.

На следующее утро Таня уехала. Перед отъездом она обняла Веру, ткнула пальцем в Мирона и сказала:

— Смотри у меня. Она у нас одна.

— Таня, — простонала Вера.

— Что? Я мягко. Могу жёстче.

Мирон только кивнул:

— Понял.

— Вот и отлично. А если кто-то из вас начнёт творить драму вместо того, чтобы разговаривать, я приеду и сама всё организую.

— Это угроза? — спросил он.

— Это сервис.

Когда её машина скрылась за поворотом, дом стал вдруг очень тихим. Слишком тихим. Вера стояла на крыльце, провожая взглядом пыльную дорогу, и чувствовала, как осознание медленно наваливается: они остались вдвоём. Ну, почти. С двумя котами, собакой, шпицем и морально разложившимся попугаем. Но всё-таки вдвоём.

— Ты так напряжена, — сказал Мирон, подходя ближе, — будто сейчас начнёшь драться с воздухом.

— Не исключено, — буркнула Вера.

— Из-за меня?

Она повернулась к нему. После вчерашнего поцелуя смотреть в его лицо было отдельной формой пытки. Потому что в памяти тут же всплывало, как он держал её за талию, как выдохнул в губы, как осторожно, но уверенно целовал — не сносил крышу, а снимал её медленно, слой за слоем.

— Нет, — соврала Вера.

— Плохо врёшь.

— Я ветеринар. Мне не надо врать. Мне обычно и так всё рассказывают, особенно под наркозом.

Он усмехнулся.

— И что ты хочешь делать сегодня, доктор?

— Следить, чтобы ты не умер. Кормить зверьё. Пытаться не думать.

— О чём?

Она посмотрела на него очень выразительно.

— А. Об этом.

— Именно.

Мирон помолчал. Потом подошёл ещё ближе.

— Я не жалею, — сказал он тихо.

И всё. Всё. После этого у Веры внутри просто не осталось ни одного вменяемого аргумента.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она.

— Это неточный диагноз.

— Заткнись.

Он коснулся её щеки большим пальцем, легко, почти ласково.

— Попробуй сказать, что тебе не понравилось.

— Ты сейчас очень самоуверенный для человека, которого я ещё вчера перевязывала.

— А ты очень красивая, когда злишься.

— Не заговаривай мне зубы.

— А если хочу?

Она уже открыла рот, чтобы ответить. Но тут Персик, возмущённый тем, что его человек слишком долго не обращает на него внимания, с яростью врезался Мирону в ногу.

Тот вздрогнул от неожиданности. Вера прыснула.

— Всё, — сказала она сквозь смех. — Романтика окончена. Тебя побил шпиц.

— Я это запомню.

— Он тоже.

День тянулся странно. То неловко, то спокойно. Они занимались простыми вещами — выгуляли Борща, разобрали запасы еды, проветрили комнаты, нашли в кладовке старый плед и набор инструментов.

Мирон, конечно, полез чинить разболтавшуюся дверцу шкафа.

— Я тебя ударю, — предупредила Вера, стоя в дверях кухни.

— Я просто подтяну петлю.

— Ты раненый.

— Я аккуратно.

— Все мужчины, из-за которых потом приходится вызывать скорую, сначала так и говорят.

Он всё равно закончил за пять минут. Потом сел, побледнел и получил от Веры выговор на десять минут и новую порцию лекарств.

— Ты невозможный, — заключила она.

— А ты заботливая.

— Это не комплимент, это приговор.

— Мне подходит.

Во второй половине дня они сели на веранде. Вера сортировала старые аптечные коробки, Мирон молча пил чай. Борщ лежал у его ног. Белка дремала на перилах. Из дома доносилось, как Жора воспитывает Персика фразой:

— Не нуди, мужик!

— Скажи честно, — вдруг спросила Вера, не поднимая глаз. — Ты утром хотел притвориться, что между нами ничего не было?

Он ответил не сразу.

— Да.

— Почему?

— Потому что это нечестно.

Она вскинула голову.

— Что именно?

— Всё это. Ты не должна оказаться в бегах из-за меня, а потом ещё и…

— Ещё и что?

Он смотрел на неё долго.

— Привязываться.

Слово прозвучало почти грубо. Слишком тяжело. Будто он сам себе его запрещал.

Вера медленно отложила коробку.

— А если я уже?

Мирон закрыл глаза на секунду.

— Не надо, Вера.

— Это не ответ.

— Это просьба.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него даже. На эту мужскую привычку решать за двоих, что опасно, что вовремя, что можно чувствовать.

— Знаешь, что меня бесит? — сказала она тихо. — Когда мужчины думают, будто делают одолжение, отказываясь от меня “ради моего блага”.

Он сразу напрягся.

— Я не это имел в виду.

— Именно это. “Не привязывайся”. “Тебе будет лучше без меня”. “Ты не должна”. Мне всё это уже говорили. И каждый раз за красивыми словами о заботе стоял обычный страх.

Мирон поставил кружку.

— Я не боюсь тебя.

— Нет. Ты боишься, что тебе не всё равно.

Молчание стало резким. Он поднялся слишком быстро — и тут же чуть побледнел от боли. Вера автоматически рванулась к нему.

— Сядь, — резко сказала она.

— Не трогай меня сейчас.

И это ударило сильнее, чем должно было. Она замерла. Отступила. Его лицо тут же изменилось — будто он сам понял, что именно сказал.

— Вера…

— Нет, — сказала она очень ровно. — Не сейчас.

И ушла в дом, пока не наговорила того, за что потом будет стыдно.

Обижаться было неудобно. Особенно когда дом маленький, животных много, а мужчина, на которого ты обижена, всё равно выглядит так, будто ему больнее, чем тебе. Но Вера обиделась. По-настоящему. Не с истерикой, не с хлопаньем дверями, а той тихой женской обидой, когда голос становится вежливым, движения точными, а воздух вокруг опасно холодным. Мирон понял это сразу. И, кажется, впервые не знал, что с этим делать.

К вечеру они обменялись примерно четырьмя фразами.

— Борщу дал таблетки?

— Да.

— Температура?

— Нормальная.

— Ешь.

— Не хочу.

— Захоти.

На этом романтика временно закончилась.

Жора, конечно, страдал от недостатка драмы и пытался её поддерживать.

— Ой всё! Ой всё! — кричал он с клетки.

— Замолчи, — одновременно сказали Вера и Мирон.

— Любовь страдает!

— Жора, я тебя продам, — сказала Вера.

— Не продашь! Жадная!

После ужина Мирон всё-таки подошёл к ней сам. Она стояла у раковины, мыла миски, слишком усердно намыливая одну и ту же.

— Прости, — сказал он за спиной.

Вера не обернулась.

— За что именно? Уточни. Список длинный.

— За тон. За слова. За то, что опять решил за тебя.

Она поставила миску в сушилку. Медленно. Потом всё-таки повернулась.

— Почему ты всё время думаешь, что у тебя есть на это право?

Он не отвёл взгляд.

— Привычка.

— Плохая.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Потому что если бы знал, то понял бы: я не фарфоровая. Мне не нужно, чтобы мной жертвовали молча. Мне нужно, чтобы со мной говорили честно.

Он кивнул.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

— Да.

И вот это спокойное признание почему-то выбило из неё остатки боевого запала.

Вера устало потерла лицо.

— Мирон… я не прошу тебя обещать навсегда. Я не прошу сейчас выбирать между мной и твоей прошлой жизнью. Я вообще от тебя пока ничего не прошу. Но не надо решать за меня, что мне чувствовать. Это моё.

Он сделал шаг ближе.

— Хорошо.

— И если тебе страшно — так и скажи.

— Страшно, — ответил он сразу.

Она моргнула. Не ожидала.

— Что?

— Страшно, — повторил Мирон тише. — Потому что я давно не был рядом с человеком, с которым мне хочется не просто спать, а остаться до утра и не уйти первым. Потому что ты смотришь на меня так, будто я ещё человек, а не то, во что сам себя превратил. Потому что мне с тобой… спокойно. А это для меня хуже любой зависимости.