— Да.

— А если бы я попросила не идти?

Он повернулся к ней. Глаза у него были тёмные, уставшие и живые до боли.

— Тогда мне было бы труднее.

И этого оказалось достаточно. Не красивое признание. Не клятва. Но правда.

Она придвинулась ближе и уткнулась виском ему в плечо.

Он замер на секунду, потом осторожно обнял её.

Так они и сидели.

Молча.

Словно пытались запомнить не драму, а простое человеческое тепло.

— Если всё закончится хорошо, — сказала Вера в ткань его футболки, — я хочу неделю спать.

— Разумно.

— А ещё отмыть клинику. И вернуть Борща домой. И чтобы баба Зина перестала караулить мою личную жизнь.

— Это уже фантастика.

Она тихо хмыкнула. Потом подняла голову и посмотрела на него:

— А ты чего хочешь, если всё закончится хорошо?

Он не ответил сразу. Провёл большим пальцем по её ладони. И сказал очень просто:

— Остаться.

У Веры перехватило дыхание.

— Со мной?

Мирон смотрел прямо.

— Если пустишь.

Она закрыла глаза на секунду. Потому что это было страшнее любого поцелуя. Потому что именно этого ей и хотелось услышать.

— Пущу, — выдохнула она.

И поцеловала его первой.

К вечеру небо затянуло низкими облаками. Воздух стал тяжёлым, влажным, липким — как всегда перед грозой. Мирон собирался молча. На этот раз без лишних разговоров, без попытки отстранить её. Всё, что следовало сказать, уже сказали.

Вера стояла у стола и наблюдала, как он проверяет телефон, ключи, документы, куртку. И думала только о том, как странно устроен человек: можно бояться за чужую жизнь сильнее, чем за свою, хотя это абсолютно нелогично.

— Подойди, — сказала она вдруг.

Он повернулся. Вера подошла сама, поправила ему ворот футболки, словно это могло на что-то повлиять, и тихо сказала:

— Я не умею говорить красивые напутствия.

— Я заметил.

— Поэтому просто слушай. Возвращайся. Не ради благородства. Не ради чувства вины. Не потому что “надо”. А потому что я тебя жду.

На секунду он просто смотрел на неё. Потом накрыл ладонью её затылок и прижался лбом к её лбу.

— Это хуже любого приказа, — хрипло сказал он.

— Знаю.

— Хорошо.

Перед самым выходом он оглянулся на животных.

Борщ сидел у двери как каменный охранник.

Персик подозрительно щурился.

Фёдор лежал на кресле и всем видом выражал презрение к драме.

Жора неожиданно тихо сказал:

— Вернись, дурак.

Мирон коротко усмехнулся.

— Даже птица в меня верит.

— Нет, — сказала Вера. — Птица просто не хочет нового жильца.

Он ушёл в сумерки.

На этот раз Вера осталась не одна — Таня уже вернулась и развернула в доме полноценный штаб из телефона, ноутбука и бесконечной тревоги.

— Я ненавижу всё это, — заявила она, набирая кому-то сообщение. — Ненавижу мужчин, криминал, адреналин и отсутствие вина.

— Прекрасно тебя понимаю, — отозвалась Вера, сидя у окна.

Связь была короткой.

Сообщения сухими.

“На месте.”

“Жди.”

“Не звони.”

И именно это “не звони” делало всё невыносимым.

Минуты тянулись как резина.

В какой-то момент начался дождь.

Резко. С грохотом по крыше.

Борщ зарычал во сне. Персик вскочил и начал носиться по комнате. Жора требовал накрыть клетку, потому что, видите ли, “апокалипсис”.

Потом телефон Мирона перестал быть в сети.

Вера встала так резко, что стул заскрипел.

— Нет.

Таня подняла голову.

— Может, просто связь.

— Может. А может, нет.

— Вер…

— Нет, Таня. Я не могу тут сидеть.

— Можешь. Потому что если сорвёшься сейчас туда, всё испортишь.

Вера закрыла глаза.

Она это знала.

Но знание не помогало.

Когда наконец зазвонил телефон, у неё дрожали руки так, что она чуть не уронила его на пол.

Номер был незнакомый.

— Да? — выдохнула она.

— Вера? — чужой голос. Молодой. Это был Стас. — Всё почти закончилось. Не пугайся, ладно?

— Что значит “не пугайся”? — очень тихо спросила она.

Пауза.

Дождь бил в стекло.

— Его зацепило, — сказал Стас. — Но он живой. Слышишь? Живой. Тихонова взяли.

Мир вокруг на секунду просто исчез.

Остался только смысл слов.

Живой.

Живой.

— Где он? — спросила Вера.

— Мы едем. Полчаса.

Она отключилась.

И только тогда поняла, что у неё текут слёзы.

Таня уже была рядом.

— Что?

Вера всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Живой.

— Господи, — выдохнула Таня и села прямо на пол. — Я либо поседею, либо напьюсь.

— И то, и другое, — шепнула Вера.

И впервые за весь этот ад позволила себе надежду.

Полчаса растянулись в вечность.

Когда во двор наконец въехала машина, Вера выбежала на крыльцо босиком, под дождь, не замечая ни холода, ни грязи.

Мирон вышел сам.

Это она увидела первым.

Сам.

Не вынесли. Не поддерживали под руки.

Но шаг у него был тяжёлый, куртка мокрая, лицо серое, и левую руку он держал чуть неестественно.

— Не беги, — сказал он, увидев её.

Разумеется, она побежала.

— Ты совсем… — Вера налетела на него, остановилась в сантиметре, потому что боялась задеть всё сразу. — Ты вообще… ты в своём уме?

— Уже нет, наверное.

Голос был хриплый, но живой.

Живой.

Она прижала ладони к его лицу, к мокрым щекам, к вискам, будто так можно было убедиться окончательно.

— Где? — спросила она резко. — Куда тебя зацепило?

— Плечо. Касательно.

— Касательно его, видите ли.

Стас, стоявший у машины, поднял руки:

— Я лучше исчезну, пока вы его не разобрали по запчастям.

— Исчезни, — хором сказали Вера и Таня.

Через пять минут кухня снова превратилась в операционную.

Вера разрезала рукав, осмотрела рану, процедила сквозь зубы столько ругательств, что даже Жора уважительно молчал.

Пуля прошла по касательной, глубоко содрав кожу и мясо, но кость не задела. Крови было много. Опасности — меньше, чем могло быть. Счастья от этого — ноль.

— Больно? — спросила Вера, хотя по его лицу и так всё было видно.

— Нет.

— Идиот.

— Да.

Он сидел на стуле, полуголый, мокрый, бледный, снова слишком большой для её кухни и слишком живой для того страха, в котором она жила последние часы.

— Всё? — спросила Таня от двери. — Его не надо реанимировать? Мне можно снова дышать?

— Можно, — буркнула Вера. — Но тихо.

Таня кивнула и ушла в комнату, прикрывая за собой дверь. Умница. Даже она понимала, когда лучше исчезнуть.

В кухне остались только они. Вера накладывала повязку медленно. Очень аккуратно. Руки её дрожали. Мирон заметил это сразу.

— Всё кончилось, — тихо сказал он.

Она коротко вскинула на него взгляд.

— Я знаю.

— Тихонова взяли.

— Я знаю.

— Документы сработали.

— Я знаю!

Голос сорвался неожиданно.

Вера отложила бинт и резко отвернулась.

Потому что ещё чуть-чуть — и она либо расплачется, либо ударит его.

А возможно, и всё сразу.

— Вера…

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Она всё-таки повернулась. И в ту же секунду оказалась между его колен. Потому что Мирон встал — вопреки всему, конечно — и притянул её к себе одной здоровой рукой.

— Я вернулся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

И вот тогда у неё действительно потекли слёзы.

Злые.

Горячие.

Унизительно счастливые.

— Да, — выдохнула Вера, ударив его кулаком в грудь. — Да, ты вернулся, ненормальный. Ещё раз так сделаешь — я тебя сама добью.

Он усмехнулся сквозь усталость.

— Верю.

Она уткнулась лбом ему в плечо.

И только теперь позволила себе дрожать.

Его пальцы зарылись в её волосы.

Долго.

Молча.

Очень бережно.