Девушка и не просила верить ей на слово, принялась подробно объяснять. Да, имелась возможность пересесть из поезда в поезд. Но это были как раз такие станции с минутной стоянкой, на которых жизнь замирает с наступлением темноты. Кроме железнодорожных работников, двух-трех пассажиров и дежурного милиционера, — никого. Сойти на такой станции, где все друг друга знают, лишь за тем, чтобы сразу взять билет на обратный поезд, — подозрительно. И риск, что тобой заинтересуются, попросят предъявить документы, пожалуй, даже выше, нежели на Таежной.

Что же тогда выходит? Конечно, прежде чем забиться в избушку, Неделин должен был убедиться в приемлемости ночного кочевья в поездах? Должен. Не такое приятное и безопасное местечко избушка, чтобы, не размышляя, отправиться туда на ночевку. С расписанием, откуда знал, загадки нет. У каждого проводника в вагоне имеется справочник, возьми да штудируй.

Хорошо, хорошо знал Неделин расписание. К какому поезду он стремился? Если приехал вечером, то — девушка подсказала — с утренним не успевал на пересадку. Не успевал на поезд, который отправляется до семи тридцати! Выкурили его из избушки в половине пятого. Предположить, что в половине пятого Неделин собирался покинуть избушку, как раз в момент, когда его там обнаружили? Тогда еще полчаса на ходьбу к вокзалу. Пять.

— Какие поезда проходили сегодня через Таежную от пяти до половины восьмого утра? — спросил девушку Шатохин.

— По местному или по Москве?

— По нашему.

— Если по порядку, сначала читинский на восток, дальше — пермский в сторону Урала, бийский... И на Андижан. Они почти одновременно приходят и уходят. Потом — Аннинск — Красный Яр. На Москву и в Усть-Илимск еще. Вот и все.

— А какие из этих редко ходят? Пропустишь, и долго ждать следующего?

— Усть-илимский и андижанский, конечно. Через день ходят. Летом они ежедневные.

— Усть-илимский во сколько?

— После семи. В семь двенадцать.

— Спасибо. Молодец вы. Хорошо свою работу знаете. Учитесь где-нибудь?

— В техникуме. Заочно...

От похвалы девушка неожиданно вспыхнула. Даже обильные веснушки растворились на минуту в алой краске. Она порывисто поднялась со стула.

— Если ничего больше не нужно, пойду. Меня там подменяют.

— Да, пожалуйста.

Оставшись в кабинете один, Шатохин некоторое время смотрел на листок с колонками цифр. Что он узнал? Что Неделин, возможно, ждал в избушке прихода андижанского или усть-илимского поезда. Скорее, андижанского. Усть-Илимск — на восток. Туда поезда идут непрерывно, добрался бы до крупной станции, где легче затеряться. До Иркутска, к примеру. Не стал бы в Таежной торчать. В южном направлении труднее уехать в это время года. В ночь — ни одного поезда. Но даже если твердо знать, что андижанский поезд был нужен Неделину, что из этого? Отсюда до Андижана три тысячи километров. Попробуй, определи, где нужная Неделину станция? Важно еще знать, куда и на чем подался Неделин, обведя вокруг пальца сержанта.

Нет, все-таки узнать станцию, до которой доехал бы Неделин, складывайся у него все благополучно, — это очень много. Какой-никакой зыбкий, а мостик до станции Икс. Но вот как определить этот Икс?

Шатохин подошел к висевшей на стене кабинета карте железных дорог страны. Отыскал отметку «Таежная», взглядом проследил путь от нее на юг. Где намеревался завершить свое путешествие Неделин? В Семипалатинске? В Алма-Ате? А может, в каких-нибудь Лепсах? Ладно, сколько угодно можно глядеть в карту. Без пользы. Нужно встретиться с дружинниками, участниками ночного рейда. Не очень он рассчитывал на эту встречу, но все равно нельзя без нее. Шатохин положил в карман пиджака листок с колонками цифр, надел пальто, вышел из кабинета.

Он вернулся в номер около полуночи. Переоделся в спортивный костюм, сел в кресло. Журналы аккуратной стопкой по-прежнему лежали на тумбочке. Есть что полистать-почитать перед сном.

На улице теплынь, а топить продолжали по-зимнему. Батареи — не прикоснешься, в номере душно. Хорошо бы форточку на ночь открыть. Шатохин отодвинул плотную штору, и громада вокзального здания открылась взору. Из окна гостиничного номера была видна северная сторона. Вокзал находился всего метрах в трехстах. Он был освещен снаружи и изнутри. Светилось каждое высокое окно в центральном — кассовом — зале и в зале ожидания в левом крыле. Мощные прожектора с высоты обливали своими лучами пристанционные пути и захватывали вокзал, его выкрашенные в желтый цвет стены узорчатой кладки; зеленую, крытую железом крышу. Впереди, на свободном пространстве за окнами гостиницы царил мрак, и он подчеркивал праздничную яркость ночного вокзала.

Шатохина привлек больше не сам по себе вид здания. Внимание приковали окрашенные серебрянкой трубы. Словно тугие ливневые струи соскальзывали они с крыши и текли по стене вниз, почти достигали земли. Труб было десятка полтора. Одна из них проходила в простенке между арчатыми окнами второго этажа, где находилась милицейская комната. Причем проходила труба не ровно в центре простенка, а была заметно подвинута к одному из окон. К тому, через которое ушел Неделин.

Шатохину днем не давала покоя мысль, что сбежавший прекрасно знал о трубе за окном милицейской комнаты, но до сих пор он не мог найти толкового объяснения, откуда знал. Даже если предположить, что через Таежную Неделин проезжал не раз и хорошо запомнил вокзал, то все равно не настолько же, чтобы в память врезались такие подробности, как водосточная труба близко от окна. Специально такое запоминать Неделин не мог. Такое могло отложиться в сознании непроизвольно. Но для этого нужно долго, очень долго смотреть на вокзал. Просто остановиться посреди улицы и часами глазеть — это не реально, невозможно. Зато когда находишься в номере один и заняться нечем, отчего бы не встать у окна, не разглядывать? Точно так, как сейчас он, Шатохин... Не следует ли из этого, что Неделин в свое время останавливался в гостинице?

Размышляя так и продолжая вглядываться в вокзал, Шатохин заметил, как от двери служебного хода кто-то отделился и быстро направился вдоль стены здания к багажной кладовой. Маневровый тепловоз с несколькими вагонами, груженными лесом, заслонил и фигуру идущего, и дверь служебного хода.

Шатохин отошел в глубину комнаты, сел. Ну конечно! Должен был ночевать в гостинице Неделин. Смотрел из окна и подмечал непроизвольно, как входят и выходят в служебную дверь с надписью «Милиция» люди, видел и окна, и трубы. Не думал, не гадал, конечно, что пригодится. А приспичило, сразу вспомнил и воспользовался.

И как в голову не пришло сразу, что Неделин мог останавливаться в гостинице? Ведь задержанный сам сказал лейтенанту Глазову, что будь документы, отправился бы на ночлег в гостиницу. Значит, точно потерял паспорт или украли. Так. Если сразу не соврал, то вероятно и дальше говорил правду. Жаль, не спросил у Глазова, сразу задержанный назвался Неделиным или уже на станции... Большая разница. Пока ехали, мог обдумать, что говорить, а сразу... Уточнить у лейтенанта нужно. Шатохин потянулся к трубке, но тут же передумал звонить: обойдется без уточнений.

Он накинул пиджак, обулся и вышел из номера.

В узком длинном коридоре было пусто и тихо, освещение слабое. Только около входа на полированной стойке, за которой находилась дежурная, свет от настольной лампы был предусмотрительно направлен на картонную табличку с надписью «Мест нет».

Дежурная, полная женщина с сединой в завитых волосах, сидела за столиком и что-то вязала на крупных пластмассовых спицах. Она подняла глаза, вопросительно посмотрела на Шатохина.

— Мне бы книгу регистрации приезжающих, — попросил Шатохин.

— Вы с собой хотите взять? — женщина заговорила не сразу, прежде собрала и отложила вязание.

— Если можно, в номере посмотрю.

— Нет. Здесь смотрите. А в номер брать нельзя.

Шатохин не стал спорить: нельзя так нельзя. Он зашел за стойку, присел к лампе и раскрыл пухлую регистрационную книгу.