Сержант указал задержанному на массивную скамью с высокой спинкой, на которой были хорошо видны буквы МПС — министерство путей сообщения.

— Можете раздеться, — сказал лейтенант. Он вынул из кармана пачки денег и перочинный ножик, положил то и другое в сейф, запер его.

— С ним останешься, — сказал сержанту. — Запиши объяснение и протокол составь. Пять тысяч двадцатипятирублевками, складник. Да, вот еще, — он полез в карман, — билет. Начальство пока будить не надо. Через час вернемся, видно будет.

— На одиннадцатый километр? — спросил сержант.

— Да, — лейтенант кивнул, еще раз взглянул на задержанного и вышел.

Сержант поискал в ящике стола бумагу, взял ручку и минут десять писал, то и дело останавливаясь, задумываясь. Бессонная ночь сказывалась. Наконец он сказал:

— Приступим. Фамилия, имя, отчество?

— Неделин Виталий Петрович.

Задержанный, сидевший все это время безучастно, чуть склонившись вперед, выпрямился, поднял руки до уровня груди, потянулся, словно пытался стряхнуть одолевавшую дремоту.

— Год рождения?

Лицо задержанного вдруг исказилось от боли. Он обеими руками схватился за грудь.

— Погоди... — сказал сквозь зубы с усилием. — Сорок шестой год. Сердце защемило... Думаешь, каково, сначала обчистили, а теперь вот, как преступника, допрашивают.

— Вас пока не допрашивают, — возразил сержант.

— Да какая разница. Велят отвечать, значит, допрашивают. Жмет сердце... Вызови врача лучше, — опять гримаса боли появилась на лице у задержанного.

Сержант смотрел испытующе. Прикидывается или в самом деле плохо с сердцем? Похоже, настоящий приступ. Испарина выступила на лбу.

Он взял трубку, набрал номер вокзального медпункта. Трубку не снимали. Дежурный врач вышел куда-то или спал.

— Не отвечают, — сказал сержант.

— Черт возьми, так сдохнуть недолго, — простонал задержанный. — Да сбегай в аптечный киоск. Спроси нитроглицерин. Закрой дверь. Куда денусь.

Сержант встал, еще не зная, на что решиться. Нет-нет, без притворства сердечный приступ. Лоб уже весь мокрый, пот стекает по побагровевшему лицу. Чего доброго впрямь несчастье случится. Сержант огляделся. Хлопнул себя по бедру. Оружие при нем, сейф заперт.

— Сейчас принесу. Нитроглицерин?

— Да. Быстрее. И еще все, что есть от сердца, — прерывистым голосом сказал задержанный.

Сержант выскочил за дверь, точным движением вставил ключ в скважину, крутнул два раза и побежал вниз, в аптечный киоск...

— Садись, Алексей Михайлович, — начальник уголовного розыска полковник Пушных указал на стул. — Дело вот какое. В семь сорок мне звонили со станции Таежная. Из линейного отделения милиции. Они там проводят рейды по выявлению бродяг. Ночью в избушке обнаружили неизвестного с крупной суммой. Привезли на станцию, оставили там в милицейской комнате на попечение сержанта. Неизвестный разыграл сердечный приступ. Пока сержант бегал за лекарством, выбил окно и ушел.

— Без денег? — уточнил Шатохин.

— Да. Еще одна деталь. Хоть сильно рисковал, сразу не бросился наутек, прежде вошел в вокзал, из автоматической камеры забрал вещи. Опергруппа управления на транспорте прибудет в Таежную позднее. Нам ближе. Прошу выехать немедленно. Не исключено, за всем этим что-то серьезное потянется.

Таежная встретила по-настоящему весенней погодой. После затяжного ненастья с холодами и снегопадами настала пора оттепели. Раннеапрельское полуденное солнце ослепительно, щедро светило. Почерневший снег вдоль железнодорожных путей оседал, с насыпи текли ручьи. Шатохин, подъезжая к станции, из окна глядя на хлынувшее половодье, мысленно поздравил себя, что не поверил прогнозу, захватил с собой сапоги.

Поезд прибыл на третий путь. Первый и второй были заняты пассажирскими составами дальнего следования. Попасть в здание вокзала можно было, пройдя через мост. Шатохин спрыгнул на сухую, чистую, недавно подметенную асфальтированную платформу, пошел по ней. Прыгая через ступеньку, размахивая портфелем, поднялся на мост. Переводя дыхание, остановился. Вид с высоты открывался прекрасный. Густая сеть железнодорожных путей расстилалась, убегала в даль. Накатанные миллионами колес, ослепительно сверкали рельсы. Метрах в трехстах стояло вытянутое, окрашенное в зеленый цвет двухэтажное здание вокзала. Выложенные фигурной кладкой стены, богатые лепкой, радовали глаз. Вокзал был красив. Недаром, пока не был реставрирован, а фактически выстроен заново вокзал в Новосибирске, таежинский считался самым красивым на всем рельсовом пути от Урала до Тихоокеанского побережья. Хорошо сохранившийся с начала века, заботливо ухоженный, он и теперь в чем-то превосходил лучшие железнодорожные вокзалы Сибири и Дальнего Востока. Вокруг не было других крупных строений, а те, что в отдаленье, — одноэтажные, и вокзал, словно остров, высился среди рельсовых путей. Они охватывали его с двух сторон, серебрясь и бликуя, будто текучие водные струи.

Пока Шатохин, жмурясь, окидывал взглядом станцию с высоты моста, поезд с первого пути ушел. Еще спустя минуту медленно поплыл другой пассажирский состав. А голос дикторши, звонкий и задорный, объявлял уже, что с соседних станций вышли и вот-вот прибудут, займут освободившиеся пути другие поезда; называл номера уходящих и прибывающих электричек. Недаром станция узловая. Голос дикторши почти не умолкал. В разгар дня движение было напряженным. Конечно, ночью народу поменьше, пассажиры не толпятся на перроне, электрички не ходят. И все равно движение оживленное, беспрестанное. Немудрено, что Неделин сумел скрыться, думал Шатохин, спускаясь с моста.

На перроне было людно. Радуясь погожему дню, многие пассажиры из зала ожидания перекочевали на скамьи под открытым небом. Ресторанные буфетчицы тоже охотно высыпали на улицу, несли из помещения столики, торговали с них напитками и снедью. Шатохин выпил стакан подогретого брусничного морса, походил в толчее. Невольно глазами смерил расстояние от нижнего края окна второго этажа до земли. Прилично, метров пять.

В милицейской комнате, когда вошел Шатохин, сидели двое — грузный, лет сорока пяти капитан и молодой худенький сержант.

— Вы из крайцентра? Шатохин? — спросил капитан, вставая.

— Точно, — сказал Шатохин.

— Хотел вас встретить, да номера вагона не знал. Решил, что вы сюда сразу заглянете, — сказал капитан, пожимая руку. Представился: — Никонов, начальник линейного отделения милиции.

Шатохин никого заранее не извещал о своем приезде. Видимо, это Пушных позвонил. При всей своей занятости он никогда не забывал переговорить с людьми, с которыми в командировке его сотруднику так или иначе придется контактировать. Было это вовсе не обязательно, но приятно.

— А это Свиридов, — представил начальник линейного отделения сержанта. — Можно сказать, главный виновник всех наших хлопот.

Сержант покраснел.

— Лейтенант сейчас должен подойти, — взглянув на часы, продолжал Никонов, — нынче от службы оба свободны, я вызвал. Решил, что вы захотите с ними в первую очередь встретиться.

— Лейтенант Глазов? — уточнил Шатохин.

— Да. А вот и Глазов явился.

Шатохин обернулся. В дверях стоял парень среднего роста, примерно одного с сержантом возраста, лет двадцати трех, одетый в демисезонное пальто и спортивную шапочку с надписью «Снежные узоры».

Лейтенант поздоровался, снял перчатки и стоял, не зная, удобно ли первым протянуть руку Шатохину. Капитан кивком велел ему садиться, и он занял свободный стул рядом со Свиридовым.

— Может, перейдем в мой кабинет, удобнее будет, — предложил капитан.

— Зачем? Не нужно, — отказался Шатохин.

— Тогда, если не нужен вам, пойду. Дела. А вы раздевайтесь, — предложил Шатохину. — И ты, лейтенант, тоже, — повернулся к Глазову. — Что, как на вокзале, сидеть.

Шатохин улыбнулся при этих словах: они в буквальном смысле были на вокзале.

— Николая ругают, — сказал Глазов, кивнув на сержанта, когда остались втроем. — Мне, конечно, тоже досталось, но меньше. Хотя самую большую глупость спорол я, когда на одиннадцатый километр поехал.