Волохонский помог гостю снять плащ, провел в комнату. Мебель там вся была современная, недавно приобретенная. У окна — двухтумбовый полированный стол, на котором пишущая машинка «Эрика» с вложенным полуисписанным листком; посередине комнаты — кресла вокруг шахматного столика; несколько полочек книг — вот и вся обстановка. Единственное, что с натяжкой коим-то образом могло указать на возраст владельца комнаты, — вместо люстры выгоревший матерчатый абажур с бахромой.

— Садитесь за столик, — сказал Волохонский. — У меня раньше были кожаные кресла, очень удобные. Но протерлись. Искал такую же кожу и кто бы мог обить — не нашел. Выставил в подвал. А стол старый сам выбросил, боковых ящичков в нем не было. А я забывать немного стал, что где положу.

Волохонский вышел из комнаты, вернулся вскоре с двумя китайскими термосами и пластмассовыми белыми стаканчиками.

Хозяин пододелся: поверх спортивной на «молнии» рубашки натянул душегрейку. Откупорил один термос. Тонкий аромат поплыл по комнате.

— Кофе. Для вас заранее приготовил. — Волохонский налил полстаканчика, потом себе из другого термоса, сел. — Мне утром Михаил Абрамович звонил. Симпатичный молодой человек, говорит, интересуется библиотекой Фукса.

— Да, Никита Аристархович, — сказал Шатохин. — Вы ведь одно время перед революцией работали у Фукса секретарем...

— Я?! Был секретарем? — недовольно переспросил Волохонский, приподнявшись в кресле. — Это вам Миша сказал?

Шатохин виновато кивнул, чувствуя, что ляпнул не то, и боясь, как бы из-за одной опрометчивой фразы не оборвался едва начатый разговор.

— Никогда я не был секретарем Фукса! — все тем же недовольным голосом продолжал Волохонский. — В тринадцатом году я, будучи студентом технологического института, прочел в газете объявление. Фукс за хорошую плату приглашал толкового студента подрабатывать — разыскивать для него в газетах и журналах материалы по определенной тематике. У меня родители были разночинцы, богатства не имели, так что я такие объявления искал. Я пришел первым, и мы договорились. Но только разыскивать материалы, не более того, — Волохонский поднял кверху указательный палец, успокаиваясь, сел.

Шатохин выждал, пока собеседник окончательно придет в равновесие, спросил:

— Но в доме у Фукса вам приходилось бывать?

— О, это совсем другое дело, — откликнулся Волохонский. — Секретарь — некая разновидность прислуги в доме. Содержанец. А я ведь жил независимо, на свой кошт. Лекции посещал, наукой занимался.

— И домашнюю библиотеку видели?

— Конечно. Мне даже дозволялось брать из нее чтение. Доверие редкостное.

— Были в ней исключительные ценности?

— Вы про выдающиеся книги? За которыми охотятся и год, и два, не считаясь со временем и средствами, лишь бы заполучить? Пожалуй, нет, — Волохонский откинулся на высокую мягкую спинку кресла, прикрыл глаза. Он как будто припоминал расположение книг в библиотеке, которой ему выпало пользоваться без малого семьдесят лет назад. — Толстой... Куприн... Чехов... — то, что теперь давно русская классика. Более ранние: Гоголь, Достоевский. Пушкин, конечно. Западноевропейская классика. Все собрания, какие выпущены. Фукс был очень начитан. На десять лет старше меня, но мне бы этих десяти лет не хватило, с ним сравняться. Что там еще? По естественным наукам самые свежие издания. География. История... Стихи он собирал. Бунин, Садовский, Северянин, Бальмонт. Тогда многие эти имена были неустоявшимися. У вашего поколения тоже есть имена, которые потом будут произносить с особым смыслом.

Волохонский сосредоточенно допил содержимое стаканчика, плеснул из своего термоса еще, совсем немного, на донышко.

— Да, приключенческие романы. Леблана, Леру, Террайля. Читали Террайля?

— Нет, даже не слышал, — признался Шатохин.

— Да, вот что значит время не стоит на месте, — Волохонский покачал головой. — Наше поколение зачитывалось подвигами Рокамболя, а вы впервые слышите. Не удивительно. Мой сын Павлик, он был кадровый военный и погиб в сорок первом под Смоленском, уже предпочитал шагиняновскую «Месс-Менд». Теперь и это, кажется, история. Морис Леблан тоже вам не знаком?

— Не знаком.

— Леблан знаменит тем, что главным образом сделал преступника. Благородного преступника. «Арсен Люпен, вор-джентльмен», «Признания Арсена Люпена», «Хрустальная пробка», — медленно, припоминая названия, перечислял их Волохонский.

— Это вышло в середине прошлого века? — спросил Шатохин, уловив знакомое название.

— Почему? В десятых годах. Леру со своим Рультабилем и Леблан с Люпеном вышли в пятом-десятом годах. Если бы позднее, я бы их просто не стал читать. Повзрослел.

— Кроме Фукса, ни у кого не было таких книг?

— Отчего же не быть. Я-то перечитал серию, еще не подозревая о существовании Фукса. Более ранние писатели — Сю, Габорио, первые их издания, — это только в его собрании встречалось в нашем городе, а в начале века подобным чтением, новинками, магазины были завалены. Другое дело, Фукс весьма дорожил приключенческими книгами. Вы заметили, я называю лишь французских авторов? В собрании Фукса была масса приключенческой литературы, но предпочтение отдавалось французам. Вообще, в доме Фукса всякого рода приключения были в большом почете. Просто-таки в великом. Я вам, кажется, не говорил, какого рода материалы пригласил собирать студента Фукс?

— Не говорили.

— Старший Фукс, я его не застал, вел все дела сам, а младший развел сеть приказчиков, распорядителей, мало вникал в торговлю. Неведомо, чем он занимался до того, как я с ним познакомился. По слухам, хотел строить теплицы, круглый год продавать свежие овощи. Ему отсоветовали: дрова для теплицы он найдет, овощи вырастит, а вот со сбытом туго будет. И он ударился в археологию. Студент понадобился, чтобы проделывать выборку статей из старых газет и журналов, сборников об археологических экспедициях, о находках. Фукс делал вид, будто его интересуют все археологические изыски. На самом деле предметом его любопытства были древние курганы. Слышали, наверное, о захоронениях в древних курганах?

Шатохин кивнул: да, он слышал.

— Я вот как установил истинные его устремления. Принесешь ему сообщение: там-то и там-то установлена первобытная стоянка человека, обнаружены орудия из камня. Сухо поблагодарит — и всё. И вот однажды явился к нему с заметкой из «Сибирской газеты» тридцатилетней давности. Я вам не буду пересказывать, о чем заметка, лучше покажу ее. У меня сохранилась вырезка.

Волохонский поднялся, приглашая жестом следовать за собой, направился в другую комнату. Шатохин вошел в эту другую комнату и понял, что поспешил, подумав, будто хозяин избавился от всех своих старых вещей, как от кожаных кресел и письменного стола без ящиков.

Вторая комната была своеобразным складом мебели. Буфеты, комод, конторка, шкафчики повыше и пониже, стулья с точеными ножками и спинками стояли вдоль стен, иные выступали вперед на шаг и на два. Мебель заслоняла даже часть окна, отчего в светлый солнечный полдень было темновато. На всем этом высились вазочки, статуэтки, подсвечники. Проход был так узок, что пройти по нему с непривычки мудрено. Половина, если не больше, из всех этих вещей была не нужна хозяину в современной его жизни. Но, видимо, рука не поднималась выкинуть, и он предпочел одну комнату отдать под склад.

— Минутку, — Волохонский подставил к самому высокому шкафу стул с пружинным сиденьем, проворно забрался на него, открыл верхнюю дверцу. Мелькнули вперемешку потрепанные корешки журналов «Аполлон», «Нива». — Тут у меня...

Очевидно, Волохонский хотел сказать, что хранит в этом отсеке самые старые издания, но не договорил. Вытащив тоненькую книжку, принялся листать.

— Вот, кажется. Без очков не разберу, — протянул Шатохину вырезку.

Шатохин взял, прочитал.

«Нам сообщают, что в апреле 1877 г. в Зайсанском посте Семипалатинской губ. механик Шишковский раскапывал место, где был курган, около дома сотника Терехова. На глубине 1 1/2 арш. было найдено несколько золотых вещиц, по-видимому, составлявших набор к уздечке, и бронзовых копий стрел разных форм, при которых сохранились маленькие остатки дерева стрелы. Дальнейшие раскопки были запрещены зайсанским приставом.