пока не остается только голод.

Только ярость.

Только тьма.

43

ЭСМЕ

Тьма разлетается вдребезги, и я глотаю воздух. Я почему-то на коленях, ладони прижаты к холодному, шершавому полу покоев Мерлина. Моя форма промокла насквозь от пота, настолько холодного, что он ощущается как слой льда на коже. Горло кажется густым, тяжелым, словно я проглотила что-то, что не совсем подходит по размеру. Когда я пытаюсь сглотнуть, ощущение усиливается — не болезненное, но присутствующее. Будто что-то застряло там, упрямо. Может, я кричала часами… или что-то призрачное душило меня за горло.

Я вижу стакан воды на полу рядом со мной, а воротник слишком мокрый — словно кто-то влил мне воду в рот, пока я была без сознания.

«Хорошо. Ты очнулась».

Лицо Стража Блайт проступает в фокусе надо мной. Она выглядит старше, чем я помню, морщины вокруг глаз глубже, рот — суровая черта. Но в ее выражении есть и что-то еще. Что-то похожее на триумф.

Моя голова чувствуется как вихрь разрозненных образов. Гигантская книжная полка воспоминаний. Улыбка отца, запертая за стеклом. Невозможное золото глаз Дейна. Ярость бабушки. Затем…

«Что… — мой голос звучит хрипло. — Что случилось?»

«Ты завершила испытание, — говорит Блайт, но ее тон отрывист, тороплив. — Сейчас это все, что имеет значение».

Покой содрогаются вокруг нас, низкая, постоянная вибрация, от которой стучат зубы. Сквозь камень доносятся рев, крики.

Я пытаюсь подняться, но мышцы чувствуются отключенными, кости набиты песком. Рука Блайт сжимается вокруг моего запястья с удивительной силой.

«Пора», — говорит она.

«Пора для чего?» — я все еще пытаюсь собрать воедино разрозненные остатки испытания. Было что-то важное. Что-то, что я должна была вспомнить. Но это ускользает, словно дым, каждый раз, когда я пытаюсь ухватиться.

«Завершить то, что ты начала».

Она поднимает меня на ноги, и я спотыкаюсь, мои ноги слабы и непослушны. Покой теперь другие — свечи горнут жутким синим пламенем, а руны, вырезанные в полу, пульсируют в ритме, который, кажется, совпадает с моим собственным сердцебиением. Слишком быстро. Слишком срочно.

А гробница Мерлина… гранит, кажется, дышит, жилы в нем светятся пепельно-белым, окаймленным синим, светом, которого раньше не было.

«Чтобы скрепить сделку», — добавляет Блайт, доставая небольшой кинжал. Она хватает мою левую руку, поворачивая ладонью вверх.

Лезвие ощущается как линия льда поперек ладони. Боль резкая, шокирующая, и темная кровь тут же выступает. Не успеваю я среагировать, как она подталкивает меня вперед, прижимая мою окровавленную руку плашмя к крышке саркофага Мерлина. Камень невероятно холоден, мертвая вещь, высасывающая тепло из моей крови, из моего тела. Тусклый, багровый свет начинает обводить края резьбы под моей рукой, питаясь жертвой.

«Какую… Какую сделку?» — дышу я.

Блайт смотрит на меня, и впервые за месяцы я вижу, как улыбка касается ее губ.

«Ту, что изменит все».

Низкий стон эхом отдается от самого саркофага, звук скрежещущего камня. Багровый свет вспыхивает, ослепительно яркий. Трещина, тонкая как волос, появляется в граните прямо под моей ладонью. Она расходится паутиной, раскалывая древнюю печать звуком ломающегося мира.

Вибрации прекращаются. Отдаленные крики затихают. Сам воздух в покоях становится густым, неподвижным, безмолвным. Время, кажется, затаило дыхание в этом пространстве.

Затем надгробная плита широко раскалывается.

И тьма, которая не отсутствие света, но присутствие — твердая, дышащая, голодная вещь — вырывается изнутри.

44

БРИНН

Три тела остывают на каменном полу. Два были драконами. Один — человеком, который думал, что может играть бога. А монстр, который их убил, монстр, которым был Чад, исчез.

Нисса издает сдавленный, рвотный звук, наконец вырываясь из шокированной неподвижности. Она отшатывается от тел своих сородичей, взятый плащ мало помогает скрыть яростную дрожь ее фигуры. Ее аметистовые глаза, широкие от ужаса, встречаются с моими.

«Я…», — начинает она, но других слов не следует.

Я начинаю двигаться, ковыляющая, болезненная походка по коридору, используя стену как опору. У меня нет плана. У меня одно направление.

Эсме.

Она была в этих проклятых покоях слишком долго. Война становится громче с каждым шагом. Я прохожу мимо окна и вижу нечестивое сияние драконьего огня и магического света, размазывающее небо.

Я иду дальше, заставляя одну ногу идти перед другой. Моя единственная цель — тяжелая каменная дверь в конце этого коридора. Моя сестра. Якорь в этом урагане безумия. Я должна добраться до нее. Я должна убедиться, что с ней все еще в порядке.

Я в пятнадцати футах, когда странное давление нарастает в воздухе, заставляя волосы на руках встать дыбом. Дверь в покои Мерлина светится ярче, пульсируя белым и холодным, ледяным синим в трещинах по краям. Низкое гудение, кажется, вибрирует сквозь пол, глубокий, резонирующий звук, от которого мое дыхание становится поверхностным.

Я замираю, моя рука зависает над ребрами. Что-то происходит.

Что-то… завершается?

Каменная дверь взрывается наружу чистой ударной силой, которая сбивает меня с ног. Я врезаюсь в Ниссу, мы обе спотыкаемся о стену.

Тьма изливается наружу, движется как прилив черной нефти, безмолвный и неотвратимый. Она затопляет пол, поднимается по стенам, гасит свет факелов по мере продвижения.

Затем она заливает меня. Она поднимается по моим ногам. Живот сводит. Я пытаюсь вдохнуть, и воздуха нет — будто его украла тьма. Паника врезается в ребра. Я пытаюсь вдохнуть снова.

Ничего.

Чернота поднимается над моим ртом, носом, глазами⁠---

и коридор исчезает за ней.

45

ДЕЙН

Мои когти скрежещут по зачарованным золотым пластинам доспехов Аниса. Он медленнее, менее поворотлив, но пластины поглощают кинетическую силу моей атаки, отражая мою ярость. Он трус, прячущийся в позолоченной скорлупе.

«И это все, на что ты способен, предатель?» — шипит Анис, его собственный огонь, подражание моему, омывает мою обсидиановую чешую. «Ты размяк, гнездясь с этим отродьем».

Я игнорирую насмешку, мой фокус абсолютен на поиске момента слабости. Этой щели в пластинах у его горла, суставов его крыльев.

Он разворачивается, и я пикирую под него, мои когти прорезают глубокие борозды в более мягкой броне его брюха. Он ревет скорее от досады, чем от боли, и заносит хвост в размашистой дуге. Я встречаю его своим, удар — сотрясающая ударная волна, которую чувствую в костях.

Он мой брат. Мысль — осколок льда в печи моей ярости. Та же самая кровь течет в его жилах. Но пока мы кружим друг против друга на фоне горящих башен и кричащих темнокровных, холодная уверенность оседает в душе. С Арринтом каждое мое движение было рассчитано на то, чтобы обезвредить, вывести из строя, сохранить. Инстинкты боролись против смертельного удара.

С Анисом нет такого сопротивления.

Я смотрю на самодовольную жестокость в его янтарных глазах и не чувствую ничего, что удерживало бы меня. Я не знаю, когда пустила корни его горечь — только то, что она, должно быть, росла медленно, яд, просачивавшийся годами. Я не помню его таким до моего ухода. Он возненавидел меня за то, что я покинул его и наш народ после смерти матери. Он возненавидел меня еще больше за каменное небо, что запечатали над его головой, в то время как мое оставалось открытым и синим.

Ничто из этого сейчас не имеет значения.

Он убил нашего отца.

Предательство абсолютно. Безвозвратно. Нет пути назад от него, нет прощения в ожидании на другой стороне. За это ему нельзя позволить жить.

Я вижу щель в броне у основания его шеи, где позолоченные пластины встречаются с толстой мышцей горла. Один, точно нацеленный удар. Скручивание моих когтей. Все было бы кончено. Мысль рождена не яростью, но леденящей, хирургической ясностью. Я могу убить его. Я убью его. Я никогда не думал, что буду готов совершить братоубийство. Но Анис затащил меня за последнюю границу, что у меня оставалась.