Но я-то понимал. Раздробленная Индия — это отсутствие единого рынка, единой армии, единой промышленной программы. И лакомый кусок для всех, у кого есть флот, деньги и желание сунуть нос в чужие дела.

На следующей полосе обнаружился короткий обзор Востока.

«ПЕКИНСКИЙ ДВОР ОТВЕРГ ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУССКИХ ИНЖЕНЕРОВ О ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ МИССИИ»

Китай, Япония и Корея упоминались в одной аналитической статье под общим презрительным заголовком:

«ЗАКРЫТЫЕ ЦАРСТВА И ВЕК ПАРА»

Я пробежался по тексту и понял, что местный Восток застрял в режиме почти полной изоляции. Китайский двор пускал иностранцев только в несколько портов и то под таким количеством ограничений, что нормальная торговля превращалась в цирк с бюрократическими кандалами. Япония всё ещё держала чужаков на вытянутой руке, считая паровые машины опасной заразой для нравов. Корея, по словам автора, «предпочитала смотреть на мир сквозь щель в крепостных воротах».

При этом европейские державы уже вовсю делили рынки, строили броненосцы, тянули телеграф и железные дороги. Но при этом не дали по широкополой шляпе китайцам? Помнится, с этим вполне оказались способны справиться четыре тысячи британцев супротив кратно превосходящих сил китайцев. Или здесь вопрос лежит в иной плоскости? Сомневаюсь, что смогу так просто понять тонкости здешней геополитики, сидя внутри машины, но над вопросом стоит подумать.

«КРЕСТЬЯНСКИЕ БЕСПОРЯДКИ В ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ: ПЯТЕРО РАНЕНЫХ, ДВА ИМЕНИТЫХ УПРАВЛЯЮЩИХ ПОД АРЕСТОМ»

Вот это уже было ближе к земле. И неприятнее.

Статья сообщала, что в нескольких волостях произошли столкновения между крестьянами и частной охраной помещичьих хозяйств. Поводом стали долги, аренда земли, спорные повинности и «самовольный захват общинных покосов». Автор, как водится, старательно изображал беспристрастность, но между строк сквозило: наверху этим недовольны, внизу кипят, а посередине стоят жандармы и пытаются не допустить пожара. Правда вот из силового аппарата, как это водится, пожарные такие себе. Скорее сами спичку могут поднести к поленнице народного недовольства.

Ниже шла редакционная колонка.

«СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СВОБОДЫ: ПОЧЕМУ КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС НЕ ЗАКРЫТ?»

Я машинально задержал дыхание. Крепостное право здесь отменили сильно раньше. Больше чем на полвека назад. Согласно этому страна должна была получить приличную фору. Люди освободились раньше, а значит — толчок промышленности благодаря исходу из деревни в города.

Но колонка быстро охладила мой наивный оптимизм.

«…формальное освобождение не сопровождалось достаточным земельным наделением…»

«…дворянское землевладение сохранило решающее значение…»

«…крестьянские общины несут долговую нагрузку перед казной и частными банками…»

«…молодёжь уходит в города, где пополняет ряды фабричного пролетариата…»

«…агитаторы левого толка пользуются недовольством низших сословий…»

Ну да. Можно отменить крепостное право. Нельзя одним манифестом отменить бедность, обиду, голод и привычку господ смотреть на людей как на движимое имущество, просто временно получившее паспорт.

Я невольно сжал газету сильнее. Сто двадцать пять лет свободы, а социальная язва всё ещё гноится. Дворяне есть. Титулы есть. «Ваше благородие» есть. Родовые рестораны, автомобили, слуги, жандармерия, сёстры милосердия, императоры Годуновы, Аляска — всё в наличии. Но рядом люди, которым свободу вроде бы и дали, а жить по-человечески разрешить таки забыли.

— Плохие новости? — спросил Сергей, на мгновение оторвавший взгляд от дороги.

Я опустил газету и некоторое время смотрел в окно. Машина катила по мостовой, мимо вывесок с ятями, мимо лавок, мимо прохожих в картузах, цилиндрах, платках и форменных фуражках. Уличный мальчишка продавал папиросы. Чуть дальше двое мастеровых спорили с городовым. У витрины модного магазина стояла дама с собачкой, а за её спиной босоногая девочка лет десяти прижимала к груди корзину с цветами.

Выходит, что империя, пусть и не допустила Великой войны, но осталась всё такой же отставшей от действительности. Живая. Дышащая. Богатая и опасная. И теперь я в ней. Пусть и не самый богатый, не самый сильный, но всё же дворянин, человек с фамилией, положением и точно врагами, которые светили мне перспективой умереть повторно.

— Новости, Сергей Семёнович, — наконец ответил я, аккуратно складывая газету, — не плохие.

Он посмотрел на меня через зеркало, — А какие же?

— Отрезвляющие.

Сергей идеально подвёл машину к ресторану ровно в тот момент, когда я поглотил последнюю строку газетных заготовок. Мне даже кажется, что он специально замедлился так, чтобы я успел прочитать газету, что подняло водителя в моих глазах сразу на несколько пунктов. Раз уж он чувствует, как нужно помогать своему нанимателю, то работает он точно далеко не первый свой день.

И только я вышел, как встретил перед дверью швейцара. В прошлом я как-то привык, что охрана предпочитает скрываться, а швейцар чаще всего — это просто хорошо выглядящий мужчина. Здесь же практика явно была другой. Швейцар у ресторана — человек крепкий, широкий в плечах, с рублеными чертами лица и кобурой на поясе. По торчащей рукояти было понятно, что это едва ли не классический револьвер системы братьев Наган.

Никогда не был оружейным экспертом, но за всю жизнь у меня сложилось мнение, что этот револьвер уж больно отсталый даже для начала двадцатого века. Нет ни быстрой экстракции гильз, ни возможности отщёлкнуть барабан в сторону. Но, видимо, здесь армия была столь же консервативной и точно не в лучшем своём состоянии.

Швейцар, увидев меня, легко поклонился и тут же открыл дверь, пропуская меня в пространство ресторана. Место, сказать честно, казалось совершенно вычурным для моего глаза. Такие рестораны в двадцать первом веке исчезли почти полностью: тяжёлые портьеры, деревянные панели на стенах, зелёные обои, местами уже протёртый, но ещё выглядящий дорого паркет. Но теперь же, когда время было совершенно иное, сия вычурность выглядела достаточно органично.

Я остановился сразу за порогом, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Дневной свет падал из больших окон, отражался в лакированных столешницах, цеплялся за позолоченные рамы зеркал и разбивался о хрусталь бокалов. Ресторан ещё не был заполнен гостями, но уже дышал подготовкой к вечернему приёму: официанты двигались между столами, проверяя приборы, кто-то поправлял скатерти, где-то тихо звякнуло серебро.

И почти сразу бросилось в глаза окно и участок рядом с ним. Через это окно и должна была влететь граната, судя по воспоминаниям. Окно уже заменили. Рама свежая, лак не успел потемнеть. На паркете уже была заметна вставка из более светлых досок, относительно аккуратно подогнанная по прошлому рисунку. Стена была заново оштукатурена и оклеена теми же зелёными обоями, но если смотреть внимательно, переход всё равно угадывался. Не кричаще, не позорно, но вполне достойно. Мастер успел сделать всё, чтобы ремонт не бросался в глаза, осталось лишь дождаться, пока время всё сравняет.

Сделано всё было хорошо. Кто бы ни командовал этим заведением во время отсутствия главы рода, дело своё знал определённо. Становилось ясно, что после произошедшего ресторан уже готовился работать и принимать новых гостей.

И вот тут, совершенно не к месту, внутри меня шевельнулось знакомое чувство. Предпринимательская жилка. Это была мелкая, цепкая, вечно голодная тварь, которой хотелось подсчитать перспективность ниши. Я ещё толком не освоился в своём теле, не разобрался в том, кто это вообще хотел убить и как устроен этот мир, а мозг уже подмечал, что дело не мертво. У заведения есть имя, пусть и подпорченное случившемся, но точка опоры есть, а значит, существует и актив с точкой опоры. И пусть я не Архимед и землю не переверну, но сделать смогу многое.

— Ваше благородие!

Я повернул голову по непривычным рефлексам, оставшимся точно от бывшего хозяина. У стойки стоял официант с тщательно приглаженными волосами и лицом человека, что одновременно рад видеть хозяина живым, но опасается сказать что-то не то.