— Читалов был сегодня в Военном министерстве.

В кабинете стало тихо.

Василий Романович медленно поднял взгляд от бумаг. Он был крупным мужчиной с тяжёлым лицом и седыми висками, человеком, который привык считать не деньги даже, а потоки денег. Деньги сами по себе были мелочью. Настоящая власть начиналась там, где ты контролируешь, кто, сколько и за что получает десятилетиями. Армейские поставки были именно таким потоком, широким, глубоким и достаточно мутным, чтобы кормить не одно поколение рода Воробьёвых.

— У кого? — спросил он.

— У Куркова.

Это имя не испугало Василия Романовича, но неприятно сдвинуло внутренние счёты. Курков был не самым старшим человеком в армии, зато из тех, кто продавался легко, и хуже того — имел репутацию офицера, который помнил своё крестьянское происхождение не как позор, а как право и необходимость говорить о солдатских нуждах громче прочих.

— Зачем?

— Думаю, из-за его сухого бульона. После площади о нём говорят и в канцеляриях тоже. Курков пил этот бульон лично, а сегодня Читалов пришёл к нему в кабинет, вышел довольный и ещё имел наглость сострить мне в лицо.

Василий Романович не обратил внимания на последнее. Обиженное самолюбие сына стоило недорого, а вот появление Читалова в военных коридорах стоило отдельного разговора. Если мальчишка сумеет дать армии дешёвый, удобный и газетами расхваленный припас, интенданты начнут задавать вопросы.

— Ты говорил с ним?

— Коротко. Он держится наглее, чем раньше.

— Значит, придётся действовать резче, — сказал он.

Игорь усмехнулся.

— Наконец-то.

— Не радуйся, дурак. Речь не о твоей девице, а о делах рода. Если Читалов полезет в армейское снабжение, его надо остановить до того, как он получит первый настоящий контракт.

Василий Романович нажал кнопку механического звонка. Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока, одетый как обычный старший охранник богатого дома, но держался он не как слуга. Широкие плечи, спокойное лицо, старый шрам у подбородка и глаза, в которых не было ни любопытства, ни страха. Такие люди не задают лишних вопросов, потому что ответы обычно мешают работе.

— Савелий, — сказал глава рода.

— Ваше сиятельство.

— Есть молодой дворянин. Михаил Алексеевич Читалов. Ресторан, новый пищевой товар, связи с Гладковыми, теперь ещё и визит к Куркову. Нужно разобраться.

— Понял, ваше сиятельство. Приступаю сейчас же.

На следующий день письмо от «Красного Июля» принёс Сергей.

— Михаил Алексеевич, — сказал шофёр, протягивая мне конверт. — Посыльный оставил. Просил передать лично в руки.

Я вскрыл конверт ножом для писем и быстро пробежал глазами короткий текст. Без лишних реверансов, без угодливости и без страха. Редакция принимала моё предложение о личной встрече и направляла корреспондента Георгия Константиновича Молотова, место — один из городских парков у старой липовой аллеи, время — после полудня.

— Что пишут? — спросила Екатерина.

— Зовут поговорить.

— Где?

— В парке.

Сестра подняла глаза от бумаг, и взгляд у неё сразу стал таким, что я внутренне приготовился к спору.

— В парке? Не в редакции, не в ресторане, не в общественном месте с нормальной охраной, а в парке?

— Парк тоже общественное место.

— Не притворяйся глупым, Миша.

— Я возьму Сергея.

— Сергей не армейский взвод.

— Если уж на то пошло, то в случае возможного нападения меня этот взвод ни разу не спасёт. Да и я иду на простую встречу.

Она хотела возразить, но, видимо, поняла, что я всё равно поеду. Не потому, что был безрассудным идиотом, хотя иногда со стороны это могло выглядеть именно так, а потому что отказаться от разговора означало добровольный отказ от понимания происходящего под поверхностью газетных лозунгов. А ещё мне нужно было узнать, могли ли они иметь хоть какое-то отношение к убийству моего «отца».

Сначала мы завезли Екатерину в ресторан. Там уже кипела жизнь: Пётр Иванович ругался с привезёнными учениками, которых предстояло отправить на новое производство, в зале спорили поставщики бумаги, а у входа дежурил журналист, притворявшийся обычным посетителем с такой бездарностью, что мне стало его почти жалко.

— Без глупостей, — сказала Екатерина, уже выходя из машины.

— Это слишком широкое требование.

— Тогда конкретнее. Не дерись, не жги людей, не спорь с жандармами и не обещай левым революцию.

— Постараюсь ограничиться разговором.

— Вот это меня и пугает сильнее всего.

Сергей повёз меня в парк молча. Он не любил лишних вопросов, но сегодня его молчание было особенно плотным, и я прекрасно понимал причину. Встреча с левыми газетчиками для молодого дворянина могла означать серьёзные потери и дополнительное внимание со стороны жандармерии, чего хотел определённо не каждый.

Георгий Константинович Молотов ждал у липовой аллеи. Он оказался моложе, чем я ожидал. Лет двадцать, может, немногим больше, худой как жердь, с острым лицом, тёмными глазами и плохо подшитым пальто. На нём не было ни бороды, ни красного банта, ни прочей театральной атрибутики революционера из карикатур. Просто молодой человек, коих сотни и даже тысячи живёт по всей стране.

— Михаил Алексеевич Читалов? — спросил он.

— Он самый. Георгий Константинович?

— Да. Благодарю, что согласились встретиться.

— Я сам предложил.

— Многие предлагают, когда хотят выглядеть открытыми. Не многие приходят.

Мы пошли вдоль аллеи, держась так, чтобы разговор не слишком привлекал внимание. Молотов сразу показал себя человеком неприятно прямым, и это мне даже понравилось. Он не тратил время на восхищение моим бульоном, газетными статьями или сценой с генерал-майором, а начал с того, что действительно его интересовало.

— Вы видели разгон стачки у фабрики?

— Да.

— Что вы об этом думаете?

— Что людей били за требования, которые в нормальном обществе должны быть предметом переговоров, а не поводом для дубинок.

Молотов бросил на меня быстрый взгляд. — Какие требования вы считаете нормальными?

Я пожал плечами, хотя внутри всё же напрягся. Сейчас каждое слово могло превратиться в статью, донос или и то и другое сразу.

— Рабочий день, который не превращает человека в расходный материал. Обеденный перерыв. Регулярная и понятная оплата без внезапного урезания. Запрет детского труда на опасных производствах. Больничная касса, чтобы болезнь не становилась смертным приговором для семьи. Представители рабочих, с которыми можно обсуждать условия, пока люди ещё говорят, а не бросают камни.

Чем дальше я говорил, тем внимательнее становился Молотов. Для меня это был почти скучный набор базовых норм из двадцать первого века. Для него же, судя по взглядам, слова звучали похожими на манифест.

— Вы понимаете, что такие взгляды многим не понравятся? — спросил он.

— Подозреваю, я уже многим не нравлюсь, так что очередь придётся упорядочить.

— Вы говорите как человек, которому есть чем рисковать, но который ещё не решил, насколько далеко готов зайти.

— Возможно. А теперь мой вопрос, Георгий Константинович. Что вам известно о взрыве в моём ресторане?

Он остановился не сразу, но шаг замедлил. — Вы думаете, это сделали левые?

— Я думаю, что мой отец погиб, я едва не умер, а человек, который всё это устроил, может решить добить семью. Поэтому я обязан рассматривать все версии, даже неприятные.

Молотов посмотрел на меня уже без журналистского интереса. В этом взгляде было что-то более личное — обида, злость и, возможно, понимание того, что вопрос всё равно справедлив.

— Я не знаю всех подпольных кружков Москвы, Михаил Алексеевич. Никто не знает. Но из тех, с кем связана редакция, и из тех, о ком говорят в рабочих районах, никто не брал на себя подобного дела. Более того, такой удар нам невыгоден.

— Почему?

— Потому что граната в дворянском ресторане даёт жандармам прекрасный повод давить всех подряд. После вашего взрыва уже шли обыски у типографщиков, студентов и двух кружков взаимопомощи. Если это сделали люди, называющие себя левыми, то они либо идиоты, либо провокаторы. Я бы склонялся к последнему, понимая всю опасность возможного.