Он посмотрел на схему, потом на меня.
— Две группы. Быстро.
Первых двоих вынесли через семь минут. К счастью, живых. Кладовщика нашли без сознания у стеллажа с инструментом. Уборщицу — в бытовке, где она заперлась от дыма мокрыми тряпками и уже почти не могла дышать. Когда её передали медикам, начальник смены заплакала прямо в каску.
Я только кивнул. Рано было радоваться.
Пожарный контур блока D держался плохо. Инженер наконец признался, что подрядчик ставил часть автоматики не по исходному проекту, заменив привод на более дешёвый аналог. Документы были подписаны. Согласование прошло. Где-то в цепочке кто-то получил свою экономию, премию, откат или просто галочку за снижение затрат.
Я смотрел на горящий корпус и уже понимал, кого утром будут увольнять, кому передадут материалы, какие контракты разорвут и как придётся перестраивать всю систему приёмки оборудования. Впрочем, до утра ещё дожить умудриться надо.
Вторичная вспышка пришла изнутри блока. Сначала корпус словно вдохнул. Металлические ворота выгнулись наружу, из вентиляционных решёток ударил белый дым, пожарные крикнули что-то в рации. Я стоял у мобильного штаба, когда увидел, что у южного входа остались двое работников подрядчика. Один лежал на бетоне, второй пытался поднять его за куртку, но не справлялся.
— Назад! — крикнул пожарный.
Я уже бежал. Позже, если бы у меня было это «позже», я наверняка назвал бы собственный поступок глупостью. Руководитель не должен бегать в опасную зону. Руководитель должен руководить. Так написано в учебниках, регламентах и красивых статьях про кризисное управление.
Но между правильной управленческой теорией и человеком, лежащим на бетоне в двадцати метрах от огня, иногда остаётся только тело, которое уже приняло решение. Я добежал, схватил упавшего за ворот, помог второму поднять его под плечи.
— Ноги! Шевелите ногами! — рявкнул я. — К воротам!
— Там сейчас рванёт! — закричал подрядчик.
— Поэтому бегом!
Мы успели почти до линии машин.
Почти.
Взрыв не был похож на кино. Он не дал красивого огненного шара, которым можно любоваться. Детонация ударила давлением, жаром, осколками, рваным металлом и белой вспышкой, выжигающей мир. Меня оторвало от земли. Я успел вытолкнуть одного из мужчин вперёд. Успел понять, что сам уже не выйду. Успел с раздражающей ясностью подумать, что кризисный план придётся заканчивать без меня.
Потом пришла волна страшной боли. И тьма. Единственное, что я успел подумать, так это только: «Главное, чтобы люди вышли».
И тут сквозь темноту пробилась точка, столь яркая в своём белом свете, будто была Путеводной звездой. Она росла, быстро, стремительно, охватывая весь взор перед моими глазами, буквально вырывая из кокона тьмы.
И через мгновение я оказался в комнате — просто белоснежной, с очень скромным наполнением. Был здесь лишь такой же белоснежный стол с двумя простыми стульями. И за столом сидел молодой человек в классическом костюме-тройке. Он сидел, нервно постукивая пальцами в перчатках по столешнице, постоянно вертя головой по сторонам, словно не видел меня.
Но я всё же был и, к своему большому удивлению, прекрасно ощущал своё тело, но странно, что боли не было. Я досконально помнил, как получил новость о загоревшем складе, как меня ударило в спину ударной волной. Но сейчас ни боли, ни дыры от ожога в своём костюме я не видел. Пиджак был идеально выглаженным, без хоть какого-то повреждения, будто бы только-только покинул прачечную.
— А вот и ты. — Парень наконец подал голос и указал мне раскрытой ладонью на стул напротив себя. — Проходи, садись. У нас не так много времени есть.
Делать было нечего, и я повиновался жесту. Да и что я мог сделать? Сбежать? Да как-то уже набегался, настолько помер, попытавшись сбежать от стихии. А может, это просто необычная интерпретация ангела, который сейчас будет решать, куда меня отправить? Просто навскидку, учитывая нарушения, которых в жизни избежать почти невозможно, отправляюсь я в жаркий котёл под хохот чертей.
Как только я приземлил своё седалище на стул, парень вытянул из нагрудного кармана круглые часы, откинул крышку — и лицо его кисло скривилось. По всему виду этого молодого человека можно было понять, что ему нахождение здесь определённо не нравилось, но в этом вопросе помочь ему я точно был не в силах.
— В общем, слушай меня внимательно. Второй раз рассказать не успею. — Парень тяжело выдохнул, смотря мне в глаза. — Да, ты умер. Наверняка не так, как бы тебе этого хотелось, но уж извини, я тут бессилен. Но могу тебя порадовать — умер ты не окончательно, в отличие от меня.
— Чего…
— Того. — Парень ухмыльнулся, после чего мгновенно стал серьёзнее. — Я погиб окончательно, сейчас с телом меня связывает одна тоненькая нить. — Он вновь бросил взгляд на часы. — У меня есть минуты три, чтобы рассказать о том, куда ты провалился. — Увидев зарождающийся у меня на губах вопрос, он решительно выставил перед собой раскрытую ладонь. — В общем, ты переродишься в моём теле. Радуйся, ты дворянин. Не из самых богатых, не самых сильных, но всё же дворян. Однако мир немного отличается от того, где ты оказался. В твоём времени этот исторический период называется «Ревущие двадцатые», но здесь они ревут несколько иначе. Хотя нет, сильно иначе. Детали увидишь сам. — Собеседник бросил взгляд на часы. — Чёрт… А здесь время иначе идёт. В общем, клювом не щёлкай, иначе сожрут.
— Но…
— Всё, удачи!
Мир схлопнулся. Пропала белая комната, пропал странный парень, который уж больно сильно не вписывался в привычный мне двадцать первый век. Было в нём нечто странное, подсказывающее, что прибыл он совершенно из другого времени. Хотя, о чём я вообще говорю? Какое, блин, перемещение во времени? Я же не в книге Уэллса, да и машины времени в кармане не держу, разве что огонь пожара неожиданно заимел подобные функции, но всё равно это звучало как последняя блажь.
Но прежде чем я успел задаться остальными вопросами, сознание вновь обрело полную целостность, а органы чувств неожиданно заработали. В нос ударил острый медицинский запах, а до ушей добралась далёкая классическая музыка, звучащая с заметными помехами.
Я попытался открыть веки, в мгновение показавшиеся исключительно тяжёлыми, как налитые свинцом. Пусть и с трудом, но они всё же поддались, но картинка перед глазами была наполнена шумами, однако через несколько мгновений приобрела резкость, и я увидел перед собой человека.
Это был мужчина в летах, седой словно лунь и в белоснежно-белом халате. Он стоял рядом со мной и что-то писал в большом журнале, изредка бросая взгляд в мою сторону. Похоже, это был доктор.
С трудом мне удалось повернуть голову. Как и любой здоровый головой человек, я ожидал увидеть современную больничную палату с многочисленными приборами, отслеживающими моё состояние, и паутиной из трубок с проводами. Но мои предположения с реальностью не имели совершенно ничего общего. Это была отдельная комната всего с одной кушеткой. Стены по-больничному белые, полное отсутствие хоть каких-то современных приборов, потолок выложен не пластиковыми плитами, а просто белый, покрытый побелкой. Даже свет шёл не от электрических ламп, вмонтированных в потолок, а всего от единственной лампы, в которой плясал огонь. Всё казалось столь старым, словно я и вправду переместился минимум на век назад.
— Людочка, кажется, пациент просыпается. — Послышался мягкий, как перина, голос, и перед моими глазами пощёлкали пальцами.
Доктор наклонился к моему лицу, пальцами шире раскрывая веки и внимательно следя за одной только ему известной реакцией. Я же попытался поднять руку, но конечность слушалась с большим опозданием, никак не желая отрываться от мягкого матраса.
— Как вы себя ощущаете? — спросил доктор, оставив мои глаза в покое и сделав несколько быстрых надписей на бумаге. — Головная боль? Нечёткость зрения? Проблемы с дыханием?
Я прислушался к своим ощущениям, но тело, ставя слабость за скобками, на большие проблемы не намекало, отчего я ответил доктору, мотнув головой, пока сам с трудом тянулся рукой к боку. Он оказался цел. Нет, не так. ЦЕЛ. Ни раны, ни плотно натянутого бинта, ни шрама. Ни-че-го. Но не бывает же такого! Или я умер и мозг решил мне показать самые интересные галлюцинации? Но ведь нет, прикосновения доктора я ощущал в полноте всех чувств.
