— Принимаю, — сказал он. — Мой секундант — князь Оболенский.

Один из его спутников тут же выступил вперёд.

— Согласен.

Воробьёв повернулся ко мне с издевательской улыбкой:

— А кто же готов выступить вашим секундантом, Михаил Алексеевич? Или ваши новые друзья из лавочников ещё не прибыли?

— Я, — сказал Курков.

Генерал-майор возник сбоку так спокойно, что несколько человек вздрогнули только после его слова. На нём всё ещё были парадный мундир и наши кирзовые сапоги. Он посмотрел на Воробьёва без малейшего выражения и повторил:

— Я буду секундантом господина Читалова.

Игорь потерял часть улыбки. Гладковы не могли отказать. Дуэль оставалась священным правом дворянства, особенно когда речь шла об оскорблении чести женщины. Можно было попытаться отложить, уговорить, смягчить условия, но запретить без страшного скандала — нет. Старший распорядитель быстро переговорил с людьми семьи, затем с Курковым и Оболенским, после чего было решено провести поединок во дворе, на тренировочной площадке за зимним садом, где защитные барьеры ставились для домашних магических упражнений. И пусть у их семьи не было родовых магов, но даже так подобные гости нет-нет да появлялись.

Наталья нашла меня уже перед выходом.

— Михаил Алексеевич.

— Да?

— Вы уверены?

— Нет, — сказал я честно. — Но это нужно.

— Из-за Екатерины?

— Из-за семьи.

— Тогда победите.

— Постараюсь сделать это достаточно аккуратно, чтобы не испортить ваш праздник.

— После Маяковского мой праздник уже выдержит многое.

Во двор вышли почти все.

Ночной воздух был холодным. На площадке быстро установили барьеры: четыре стойки по углам, серебристая линия круга, защитная сетка для зрителей. Правила оговорили коротко. До пробития личного контура, явной невозможности продолжать бой или признания поражения секундантом. Запрещены удары в голову прямым пламенем, разрушение барьеров, атака после остановки.

Курков лично проверил мой контур.

— Силы есть? — спросил он тихо.

— Есть.

— Уверены?

— Достаточно.

— Воробьёв будет давить сразу. Он считает вас слабым после больницы. Не пытайтесь перекричать его огнём. Пусть тратится.

— Я так и собирался.

— Тогда не умрите. Мне нравятся ваши сапоги.

— Очень трогательная забота.

Воробьёв стоял напротив, снимая перчатки. Его руки уже светились красноватым жаром. Улыбался он спокойно, уверенно, с удовольствием человека, который получил возможность публично наказать раздражающего выскочку и ещё выйти из этого защитником собственного достоинства.

— Готовы, господа? — спросил Оболенский.

Курков посмотрел на меня. Я кивнул.

— Готов.

Воробьёв атаковал сразу, едва дождавшись команды. Он выбросил вперёд обе руки, и по кругу ударила широкая волна огня. Пламя шло низко, быстро, с загибом к моим ногам, заставляя либо отступить, либо прыгнуть, либо принять жар на защиту. Я выбрал отступление и воздух. Сдвинул поток в сторону, не гася пламя полностью, а отводя его дугой мимо себя. Барьер за спиной вспыхнул, зрители отшатнулись.

Второй удар пришёл сверху.

Короткие огненные всплески, плотные, как кулаки. Один, второй, третий. Я поднял защиту, смешивая жар и воздух, создавая перед собой дрожащую прослойку. Первый удар распался, второй продавил слой и обжёг рукав, третий едва не достал грудь. Контур на моём жилете мигнул жёлтым.

Воробьёв наступал. Он был хорош. Очень хорош. Тренированный родовой маг, привыкший к бою на ограниченном пространстве. Огонь у него был чище моего, послушнее, плотнее. Он бил сериями, менял высоту, подрезал дистанцию, вынуждал двигаться по кругу туда, куда ему нужно. Несколько раз я едва успевал уходить, и каждый раз толпа шумела громче.

— Что-то не видно вашей знаменитой живучести, Читалов! — крикнул он, посылая очередной веер пламени.

Я не ответил. Нельзя было сбивать дыхание. Я в ответ только считал. Его атаки были сильными, но слишком щедрыми. Воробьёв хотел не просто победить. Он хотел унизить. Показать, что я слаб, что мои газетные подвиги — случайность, что против настоящего родового мага я могу только пятиться. Он вкладывал в удары больше силы, чем требовалось, и каждый раз его огонь вспыхивал чуть ярче, чем нужно. Красиво. Эффектно. Дорого.

Я отступал. Шаг назад, поворот, защита, сдвиг воздуха, короткая вспышка в землю, чтобы сбить его следующий выпад. Один раз я поднял огонь навстречу, но тут же понял: в чистой силе проиграю. Тогда ушёл ниже, крутанул поток пыли с площадки и заставил его пламя потерять форму на долю секунды.

Но Воробьёв разозлился. Он поднял обе руки, и вокруг него развернулся огненный венец. Гости ахнули. Оболенский довольно улыбнулся. Я почувствовал, как жар давит на лицо даже через защиту.

— Хватит бегать! — крикнул Игорь.

Он ударил. Пламя пошло спиралью, сжимаясь к центру круга, отрезая мне боковые отходы. Хороший приём. Если принять на защиту — продавит. Если отступить — упрусь в барьер. Если прыгнуть — подхватит сверху.

Тогда я впервые за бой использовал воздух по-настоящему. Я резко вытянул поток из центра спирали вверх, вырывая из его огня дыхание. Пламя Воробьёва на миг просело, потеряло жадность, стало ниже и тоньше. Этой секунды хватило. Я шагнул внутрь, почти навстречу удару, чувствуя, как жар обжигает щёку, и собрал собственную силу не в шар, не в волну, а в узкий горячий толчок.

Воздух сжал пламя. Пламя окрасило воздух. Удар получился коротким, мощным и злым. Огненно-воздушный клин вошёл в защитный контур Воробьёва под грудь, не прожигая тело, но пробивая магическую оболочку. Нагрудный индикатор вспыхнул красным, его отбросило назад, ноги скользнули по камню, и он рухнул на одно колено у самой линии круга.

Тишина наступила мгновенно. Оболенский побледнел.

— Поражение, — произнёс он, и голос его не скрывал злости. — Секундант признаёт поражение Игоря Васильевича Воробьёва.

Курков кивнул:

— Принято.

Толпа выдохнула. Кто-то начал хлопать, потом ещё несколько человек, затем аплодисменты стали громче. Этого хватит газетам на неделю светских хроник.

Я опустил руки. Силы уходили быстро. Пальцы дрожали, лёгкие болели, в голове шумело. Но я стоял, пусть и желал рухнуть на ближайший стул, чтобы мало-мальски перевести дыхание.

Екатерина смотрела на меня из-за барьера. Бледная, прямая, с глазами, в которых было всё сразу: страх, гордость, злость и облегчение. Наталья стояла чуть дальше, рядом со старшим Гладковым. Она не хлопала. Только смотрела.

Я сделал шаг к Куркову, и в этот момент за спиной ударила вспышка жара. Воробьёв атаковал после признания поражения. Грязно и чертовски подло.

Я не успел подумать. Тело среагировало раньше. Воздух вокруг спины ударил назад, разворачивая меня, правая рука поднялась сама, а огонь вырвался наружу слишком резко, слишком близко, слишком сильно. Я не бил в грудь. Не целился в сердце. Я просто отразил атаку, сдвинул её в сторону и встретил чужой огонь своим.

Но мой огонь был уже не тем, что в начале дуэли. Пламя Воробьёва разорвалось передо мной, его собственный удар вернулся обрывком жара, а мой ответ прошёл по касательной к его лицу. Вспышка сорвала защиту, лизнула кожу от скулы к виску и оставила тёмный страшный след.

Игорь рухнул на землю, вереща так, что закладывало уши, а празднество затихло в одно мгновение.

Неизвестные

На празднике их никто не замечал. Впрочем, для такого пышного приёма это было неудивительно. Здесь собралось столько людей, что никто из хозяев дома не смог бы назвать по памяти и половину гостей, не прибегая к помощи своих секретарей и книги гостей.

Двое мужчин из этой толпы совершенно не выделялись. Оба одеты отлично, но ничего вызывающего. Один в тёмном фраке, с седыми висками и спокойным лицом университетского профессора, который давно уже привык слушать всякие бредни, нисколько при том в лице не меняясь. Второй был моложе, с тщательно повязанным галстуком, узкими пальцами и лёгкой скованностью в движениях, которую внимательный человек мог принять за последствие старой и неприятной раны. Они говорили мало, двигались неторопливо, угощение брали умеренно, не лезли к именитым гостям и не пытались привлечь к себе внимания. Люди охотно не замечали тех, кто сам просил быть незамеченным, благо на каждом шагу было достаточно людей, с которыми можно перекинуться парой фраз или утонуть в долгой дискуссии.