— Это честь.

— Это также испытание.

— Я заметил, что в этом мире честь часто идёт рядом с испытаниями.

— А вы быстро учитесь.

Колонна остановилась у моего дома. Я уже потянулся к дверце, но охрана Гладковых вышла первой. Двое вошли в подъезд, ещё один проверил двор, маг земли коснулся ладонью стены у входа, водник осмотрел водостоки и тёмные углы. Соседи, выглянувшие из окон, получили зрелище, которое завтра наверняка разойдётся по дому быстрее запаха свежей выпечки.

— Ваш подъезд чист, — доложил охранник.

— В нынешнее время странная фраза, — заметил я.

Гладков усмехнулся:

— Не нужно ли представить к вам несколько наших людей? Временно. До прояснения обстоятельств с похищением и нападениями. Это не будет выглядеть как вмешательство, если оформить их охраной грузов или сопровождением поставок.

Принять охрану Гладковых значило публично показать, что Читаловы уже под их рукой. Это могло защитить от одних врагов, но привлечь других. А ещё дома были Екатерина, Мария, Вера, Носов, Сергей, и я не хотел превращать собственную квартиру в филиал купеческой крепости, пока ещё мог выбирать.

— Благодарю, но пока откажусь. У нас есть свой человек по охране, и я не хочу без крайней необходимости показывать всем, что мой дом нуждается в чужом щите. На день рождения Натальи Сергеевны я прибуду. И, если позволите, с чертежами и идеями, которые могут быть вам интересны.

Старик вдруг нахмурился почти обиженно:

— Михаил Алексеевич, день рождения моей внучки — праздник. Не биржа, не заседание правления и не складской совет. Нужно праздновать и веселиться, а не обсуждать дела.

Я моргнул, смутившись:

— Прошу прощения.

— И правильно. Делами мы займёмся отдельно. На празднике вы будете гостем, а не ходячим портфелем с чертежами. Наталья этого заслужила. Да и вы, если верить докторам, тоже ещё не окончательно превратились в производственную машину.

Пришлось склонить голову:

— Приму к сведению.

— Вот и славно. Отдыхайте. Это просьба старого купца, который слишком много видел молодых людей, решивших умереть до того, как научились зарабатывать по-настоящему.

В подъезд я вошёл под взглядами охраны, соседей и швейцара, который не понимал, нужно ли ему кланяться мне, автомобилям Гладковых или самой судьбе, внезапно припарковавшейся у нашего дома.

Дома меня встретили сёстры. Вернее, сначала меня попытались задушить. Вера бросилась первой, Мария следом, Екатерина держалась на полшага позади, но её лицо выдавало, что она готова и обнять, и убить, и вызвать доктора, и снова убить уже после осмотра. В итоге меня посадили в гостиной, напоили чаем, заставили съесть бульон, который, по иронии, был сделан из нашего же кубика, и выслушали мой краткий рассказ, из которого я убрал самые страшные детали. Судя по взгляду Екатерины, она поняла, что я убрал половину, но решила пока не устраивать допрос.

— Тебя похитили с турнира, ты падал на дирижабле, дрался в лесу, опять попал в больницу, а теперь тебя привёз сам Гладков, — сказала она. — Я ничего не упустила?

— Ещё я отказался от их охраны.

— Это я уже считаю отдельной глупостью.

— Носов справится.

— Носов один. Гладковы предложили людей.

— Если мы принимаем их людей в дом, город решит, что мы уже их младшие партнёры. А я хочу выбирать союз, а не входить в него с табличкой «спасите нас».

Екатерина помолчала и нехотя кивнула. Она могла злиться, но считать умела лучше многих.

— Тогда что ты предлагаешь?

Я посмотрел на сестёр. На Веру, которая пыталась держаться бодро, но всё время стискивала платок. На Марию, у которой глаза покраснели от недосыпа. На Екатерину, слишком собранную для человека, которому тоже страшно. В последние дни мы жили как штаб во время осады: больницы, покушения, производство, письма, охрана, угрозы, деньги, новые идеи. Дом всё меньше походил на дом.

— Отдохнуть, — сказал я.

Все три посмотрели на меня с недоверием.

— Ты? — спросила Вера.

— Да, я. Предлагаю конную прогулку. Без дел, без бумаг, без цехов, без ресторанных ведомостей. Просто выехать и проветриться.

— Доктор тебе разрешил? — спросила Екатерина.

— Доктор запретил почти всё, но не успел отдельно запретить сидеть на лошади под надзором трёх сестёр.

— Это не означает, что можно.

— Зато означает, что лазейка есть.

Через час мы были в одном из городских парков с манежем и аллеями для верховой езды. Я честно пытался держаться бодро, но после больницы и разговора с Гладковым усталость накатила быстро. Поэтому, сославшись на ногу, я устроился на скамье у дорожки, предоставив сёстрам возможность сделать круг под присмотром конюха и Носова, который, конечно, поехал с нами и теперь наблюдал за окрестностями внимательнее, чем за лошадьми.

Мне принесли свежие газеты.

Первые полосы, разумеется, гудели о похищении, крушении, спасении Гладковой, неизвестных мятежниках и героизме силовых управлений, причём последнее выглядело особенно нагло с учётом того, что большая часть этих управлений явилась уже после того, как дирижабль успел упасть. Моё имя тоже мелькало, иногда осторожно, иногда с преувеличениями, которые могли бы понравиться только человеку с тяжёлой формой тщеславия, которой я, к большому счастью, не обладал.

Я уже собирался отложить газету, когда взгляд зацепился за небольшую заметку в светской колонке. Заголовок был сладким до тошноты.

«РЫЖАЯ ХОЗЯЙКА РЕСТОРАННОГО ДОМА: КУДА ВЕДУТ НОВЫЕ НРАВЫ МЕЛКОГО ДВОРЯНСТВА?»

Автор, спрятавшийся за псевдонимом «Светский наблюдатель», писал о том, как некоторые разоряющиеся дворянские семьи «теряют представление о приличиях», позволяя незамужним барышням заниматься торговыми делами, вести переговоры с поставщиками, распоряжаться мужским персоналом и появляться в кабинетах ресторанов без должного сопровождения. Имя Екатерины прямо не называлось, но намёки были такими толстыми, что ими можно было забивать гвозди. Рыжие волосы. Старшая сестра молодого главы рода. Заведение, недавно прогремевшее из-за покушения и бульонной благотворительности. Намёк на то, что девушка «слишком долго остаётся незамужней, чтобы общество не задавало вопросов».

Дальше было хуже.

Там не было прямого обвинения. Только яд. Осторожный, светский, ползучий. Мол, не пора ли некоторым семьям вспомнить, что честь барышни требует не торговых книг и кухонных распоряжений, а скорого и достойного брака. Мол, если родной брат не способен обеспечить сестре приличное будущее, общество вправе делать выводы. Мол, отказ от «блестящих предложений» иногда говорит не о принципах, а о неблагодарности и гордости, неуместной при скромных средствах.

Воробьёв. Я не сомневался ни секунды.

Не сам писал, конечно. И, возможно, даже не сам диктовал. Но рука его. Его обида. Его желание наказать Екатерину за отказ. Раз не смог получить её как жену, решил ударить по репутации, сделать так, чтобы вокруг неё поползли шепотки, чтобы каждый новый жених считал себя вправе торговаться, чтобы само слово «Читалова» в светских гостиных сопровождалось кривыми улыбками.

Я поднял глаза. Екатерина ехала по аллее верхом, прямая, рыжеволосая, упрямая, живая. Вера смеялась чуть впереди, Мария держалась осторожнее, Носов наблюдал за дорожкой, конюх поправлял повод. На миг это было почти нормальной семейной картиной.

А потом я снова посмотрел на газету. Нет. Бизнес — это одно. Угрозы мне — тоже дело почти привычное. Но вот по своей семье я бить не позволю. А значит, Воробьёвы за это ответят, тут уж точно.

Письмо в газеты я составил на следующий день после прогулки. Не потому, что злость прошла. Абсолютно нет. Она никуда не делась, просто остыла до состояния стали, которую уже можно не махать в воздухе, а точить. Статья о Екатерине лежала в ящике моего стола, аккуратно сложенная и перечитанная трижды, причём с каждым разом желание найти автора, редактора, заказчика и всю цепочку посредников становилось всё спокойнее. А спокойное желание мстить обычно куда опаснее вспышки.