В одном из залов мы встретили Куркова.

Генерал-майор явился при полном параде: мундир, ордена, перевязь, выправка человека, которому даже мягкий ковёр не мешает звучать как строевой плац. Но взгляд мой сразу упал ниже. На сапоги. Наши сапоги — кирзовые.

Пётр Иванович, будь он здесь, наверняка перекрестился бы от такого святотатства: генерал-майор на празднике у Гладковых, среди шёлка, жемчуга и парадных туфель, стоит в опытной армейской обуви.

— Ваше превосходительство, — сказал я, кланяясь. — Не ожидал увидеть наши изделия в столь торжественной обстановке.

Курков посмотрел на сапоги и невозмутимо ответил:

— Любой военачальник должен пробовать одежду, которую собирается надеть на своих солдат. К тому же удобнее, чем я думал. Жмёт только справа, но это уже вопрос к колодке, а не к идее.

— Учтём.

— Учтёте обязательно. Иначе солдаты учтут сами, но выражаться будут проще. А люди у меня суровые, на реверансы размениваться не привыкли.

Он перевёл взгляд на Екатерину и поклонился ей с уважительной строгостью:

— Екатерина Алексеевна. Рад видеть женщину, которая, по слухам, удерживает дом Читаловых от окончательного превращения в экспериментальную лабораторию.

— Слухи преуменьшают тяжесть задачи, ваше превосходительство.

Курков хмыкнул:

— Верю.

Празднество действительно было громадным. Гостей оказалось столько, что я быстро перестал пытаться запоминать всех по именам. Дворяне старых фамилий, купцы, чиновники, офицеры, меценаты, артисты, маги, промышленники, несколько иностранных представителей и журналисты, допущенные в специально отведённую часть зала. Столы ломились от блюд, причём слово «ломились» здесь почти не было преувеличением. Мясо, рыба, птица, пироги, фрукты, сладости, китайские деликатесы, французские сыры, индийские пряные закуски, аляскинская рыба, целые горы десертов, и среди всего этого — отдельный стол с нашими напитками.

«Шипучiя воды М. А. Читалова» стояли на льду рядом с вином и шампанским, каждая бутылка которого стоила едва ли не по нескольку офицерских зарплат. Я заметил, что их берут. Не массово, не так, как на вокзале, но именно берут. Из любопытства, из-за имени, из-за связи со мной, из-за Натальи. Какая разница. Первая задача бренда — попасть в руку. Всё остальное потом.

Музыканты сменяли друг друга. Пели романсы, играли квартеты, выступали артисты из императорских театров. Потом объявили поэтическое чтение.

И на сцену вышел Маяковский. Я едва не подавился глотком газировки, страшно при том закашлявшись и получив десяток ударов девичьей ладонью от сестры по спине.

Высокий, резкий, с голосом, который не просил внимания, а забирал его, он стоял перед полным залом дворян, купцов и чиновников и читал стихи, от которых у половины старших гостей лица становились каменными. Левые, дерзкие, рваные строки о городах, рабочих руках, новой силе улиц и том, что старый мир не вечен, даже если его стены сделаны из мрамора. В моём прошлом он был символом совсем другой эпохи, голосом революции, боли и железной энергии времени. Здесь он читал в купеческом дворце под покровительством именинницы, а Наталья слушала с явным удовольствием.

Я посмотрел на Наталью. Она стояла у края зала, чуть в стороне от старших родственниц, и улыбалась не светской улыбкой, а настоящей. Для неё это было не скандалом, а позицией. Пустить Маяковского читать такие стихи перед сливками общества — это был не каприз. Это был вызов, поданный на хрустальном блюде.

— Не закрывай рот, — тихо сказала Екатерина. — Опять.

— Я понял. Просто у меня сложные отношения с поэзией.

Однако чем дальше шёл вечер, тем сильнее я чувствовал, что роскошь, музыка, улыбки и стихи скрывают под собой тот же напряжённый город. После похищения на турнире все стали осторожнее. Охрана была повсюду. У входов стояли люди Гладковых, среди гостей двигались неприметные маги, у окон дежурили стрелки в гражданском. Праздник должен был показать, что семью не испугали, но сама необходимость показывать это говорила слишком о многом.

И, разумеется, среди гостей оказался Игорь Воробьёв. Я заметил его у колонны, когда он разговаривал с двумя молодыми дворянами. Красивый, вылощенный, с безупречной причёской и улыбкой. Увидев меня, он замолчал. Взгляд его скользнул к Екатерине, потом вернулся ко мне, и в нём плеснула такая желчь, что я даже удивился, как она не разъела ему глаза.

— Читалов, — произнёс он, подходя. — Вы удивительно живучи.

— Мне часто это говорят. Начинаю считать семейным достоинством.

— Ваша семья за последнее время приобрела странную славу. Рестораны, бульоны, шипучая вода, рабочие, левые газеты, дирижабли. Не скучно вам?

— Иногда хочется скуки. Но люди вроде вас заботятся, чтобы её не было.

Воробьёв улыбнулся шире:

— Осторожнее. В некоторых кругах дерзость простительна только тем, кто способен её защитить.

— А я пока не жаловался на полную беззащитность.

Напряжение стало заметным. Один из его спутников сделал полшага назад, другой оживился, ожидая скандала. Екатерина стояла рядом совершенно спокойно, но я чувствовал, что её пальцы сжали веер чуть сильнее.

Ситуацию спасла Наталья. Она подошла вовремя с хозяйской лёгкостью и группой высоких гостей, перед которыми вступать в конфликт было бы плохо.

— Господа, надеюсь, вы обсуждаете нечто приятное для моего праздника.

— Разумеется, Наталья Сергеевна, — сказал Воробьёв, поклонившись.

— Мы как раз проверяли, насколько разные представления о приятном бывают в высшем обществе, — добавил я.

Наталья перевела на меня взгляд с лёгкой насмешкой:

— Михаил Алексеевич, вы сегодня обещали мне быть гостем, а не причиной нового газетного заголовка.

— Я держусь из последних сил.

— Тогда держитесь ещё. И примите мою благодарность за подарок детскому дому. Мне сообщили утром.

Я поклонился:

— День рождения человека, который столько делает для детей, должен радовать не только гостей.

На её лице появилось мягкое выражение, ради которого стоило отказаться от любой броши:

— Это был хороший подарок.

Воробьёв услышал. Конечно, услышал. И ему это не понравилось. Но при Наталье он промолчал, а я уже почти решил, что вечер удастся пережить без пожара, дуэли и очередного визита доктора.

Почти.

Позже, когда часть гостей перешла в зимний сад, а в бальном зале готовились к танцам, Воробьёв снова оказался рядом. На этот раз Натальи поблизости не было. Курков разговаривал с кем-то из офицеров. Гладковы принимали поздравления. Екатерина стояла у окна, слушая старшую купчиху, и я направлялся к ней, когда услышал голос Игоря.

— Признаю, Читалов, вы нашли удобный способ прикрывать семейные затруднения благотворительностью. Сестра торгует, брат кормит бедных, младшие, вероятно, скоро будут разносить бутылки по вокзалам. Очень современно.

Я остановился.

— Выберите следующие слова осторожнее.

Он сделал вид, что не услышал предупреждения.

— Хотя, возможно, я несправедлив. Екатерина Алексеевна, без сомнения, обладает редким коммерческим талантом. Не каждая незамужняя девица способна так уверенно распоряжаться мужчинами на кухне и в кабинетах. Некоторые сказали бы, что для её положения это даже слишком свободно.

Екатерина побледнела. Веер в её руке остановился. Вокруг стало тихо не сразу, но быстро. Несколько гостей повернулись. Кто-то понял смысл сказанного, кто-то только уловил тон, но этого хватило. Воробьёв ударил туда же, куда била газетная статья. Не прямо, не грубо, но с расчётом: честь женщины легче испачкать намёком, чем прямым обвинением.

Я подошёл к нему на шаг.

— Игорь Васильевич, — сказал я ровно. — Вы сейчас оскорбили мою сестру.

— Я лишь отметил общественное впечатление.

— Значит, ответите за общественное впечатление лично.

Он поднял брови.

— Вы вызываете меня?

— На магическую дуэль. Здесь и сейчас, если хозяева дозволят.

В зале прошёл шорох. Воробьёв на мгновение застыл, потом улыбнулся. Видимо, решил, что я сам сделал глупость. Он не мог не знать, что я ранен, недавно вышел из больницы. А он был родовым огневиком, тренированным и здоровым.