«Именно так», — отозвался я.

«Самочку не кусать, самочку любить-любить!»

Я усмехнулся: «Еще сегодня мы любить-любить Инессу».

«То рыженькая самочка! Эта темненькая! Совсем другое!»

«Инесса обижаться, меньше любить-любить», — объяснил я на его языке.

«Больше самочек — больше вакен-бакен! Рыженькая кричать, топать лапками, но сильней любить!»

Ядро разволновалось настолько, что даже выдало неизвестное слово, словно ребенок, выдумывающий неологизм для обозначения явления, которое чувствует и понимает, но объяснить не может. Впрочем, я понимал, о чем оно толкует.

«Рвать-кусать», — напомнил я, и оно мигом забыло о самочках. Обжигающие потоки ярости устремились в конечности, вышли за границы тела красным контуром.

Я сдержал болезненный возглас, а через секунду уже глухо зарычал. Взглянул на компанию чертей уже не из-за угла, а сверху того обломка стены, за которым прятался — он стал вдруг вдвое меньше.

Я присел, напружинил задние лапы и взмыл вверх громадным прыжком.

Обрушился сверху, прямо на пирующих за столом-жертвенником.

Черти посыпались в стороны, словно кегли, заголосили на резком, шаркающем наречии.

Размашистым взмахом лапы я смял троих вряд.

Когда я спасал Инессу, мне потребовалось много времени, чтобы прикончить одну такую тварь, но тогда я был человеком, а сейчас — зверем. Черные когти с когтями-кинжалами леко вспарывали черные жилистые тела.

— Шарага-а-а! — воскликнул один из чертей и кинулся к крылатой твари.

Я прыгнул за ним, пригвоздил к земле с такое силой, что его позвоночник переломился надвое. Крылатые твари разразились клекотом, вьючное носорогоподобное животное недовольно затопало ногами, фыркнуло.

Ко мне метнулась кучка наиболее трезвых и воинственных чертей. В лапах появились кривые клинки, блестящие в свете костра как зеркало.

Я мимоходом отметил, что от клинков пахнет каким-то дурманом. Распростер лапы в стороны и издал грозный рык.

Черти дрогнули и рассыпались в стороны, один опрокинулся на спину.

Уйдя с траектории удара ближайшего, я сшиб его лапой. Черт взмыл в воздух и впечатался в каменную колонну с сухим треском, словно раздавленный чипс.

Другой бежал на меня. В руках не было оружия, однако его намерения стали понятны, когда он вдруг сгорбился, выставляя вперед длинные иглообразные шипы на хребте, прыгнул вперед, похожий на морского ежа.

Его я сшиб в полете.

Не заметил второго, который успел вонзиться в спину. Черти радостно завопили.

Шипы были острые и погрузились глубоко. Я зарычал, схватил гада лапой, скомкал, медленно вытянул иглы из себя.

— Чарак-чарак! — завопил кто-то.

Полдюжины чертей согнулись колесом, напряглись, как взведенные пружины…

Я сообразил что к чему, прикрыл лапой морду, метнулся в сторону.

Угли брызнули в мою сторону, несколько вонзились в плечо, грудь и запястье. Черти заорали в ликовании. Я ощутил легкую тошноту — видимо, они рассчитывали на какие-то токсины в своих шипах.

Однако в буре Ярости, бурлящей в моей крови, яд вскипел, выступил на ранах и на коже маслянистыми каплями.

В следующую секунду я настиг стрелков, без особых выкрутасов распотрошил точечными ударами когтей.

Еще двое действовали одновременно. Первый вскочил на стол и начал крутить перед собой лапами, формируя бледно-зеленое облако, явно магическое. Второй скакнул к девушек, выхватил саблю и замахнулся.

Это был вопрос не выбора, а лишь скорости. Я прыгнул к тому, что замахивался на пленницу, и в прыжке снег голову магу.

Приземлился перед столбом, вонзил когти в занесшего над девушкой саблю. Он выгнулся назад, пронзенный насквозь. Девушка вытаращила на меня глаза в ужасе, но я уже приступил к оставшимся.

Они разбегались в разные стороны, пытаясь скрыться в наступающих сумерках. Я видел в темноте не хуже, чем они, мне даже не понадобилось тепловое зрение.

Прыгая от одного к другому, я прикончил всех и вернулся на площадку.

Огляделся в поисках затаившихся врагов — никого.

Шум крови в ушах постепенно затихал. Только сейчас я почувствовал боль от нескольких шипов, засевших в теле. Выдернул один за другим с наслаждением, какое испытываешь, доставая занозу.

Ярость вытолкнула грязь из ран, вспыхнула на на местах порезах, словно прижигая их. Я удовлетворенно выдохнул.

В наступившей тишине шкварчала туша змеи на костре, подгорая с одной стороны. Одной лапой я схватил громадный вертел и отодвинул его от костра — у меня были планы на это мясо.

Ядро ритмично покачивалось в груди, словно запыхавшаяся собака, которая часто дышит после бега, вывалив язык. Оно мигнуло, словно намекая, что осталось еще одно дельце.

Я подошел к девушке. Она невнятно закричала сквозь кляп, мотнула головой.

Ее можно понять. В этом обличье я был пострашнее любого из тех, кого убил.

Несмотря на возмущенное урчание Ядра, я скомандовал ему обратное вращение. Сытое от пролитой крови, оно подчинилось, хоть и без энтузиазма.

Рык, хруст костей, опустошение и холод — я поднялся человеком. Взглянул на девушку. Она перестала брыкаться, застыла в оплетающих ее лозах, смотрела на меня зелеными глазами не моргая.

Распутывать нагромождение шипастых стеблей я не собирался — гордиевы узлы мы предпочитаем рубить. Поднял с земли оброненную саблю. Тем клинком, что пару минут назад предназначался для убийства девушки, я рассек лозы.

Аккуратно освободил девушку из шипов, вынул кляп. Губы у нее оказались полные, с фиолетовым оттенком.

Она сделала шаг, ноги подкосились, и она прильнула ко мне. Стыдливо отпрянула, ойкнула и снова вернулась в объятия.

Девушка не была похожа на селянку из Державы. Кожа была цвета кофе с молоком, фигура спортивная, с плоским животом и сильными длинными ногами. Восточные черты лица, чуть раскосые глаза с тонкими бровями с изломом посередине.

Черные волосы до середины спины… да чего там, до грудей — крупных, невероятно округлых, чуть вздернутых вверх так, что словно смотрят мне в глаза.

Вспомнив о глазах, я посмотрел девушке в лицо и встретил ее взгляд. Бледно-зеленые глаза подернулись поволокой, шок перешел в эйфорию. Она как пьяная потянулась ко мне губами, коснулась моей щеки ладошкой.

Ядро довольно молчало, боясь спугнуть момент. А вот чуйка не молчала — грозила холодным пальцем. Или это Инесса наложила на меня какое-то заклинание верности? Вот только на волколаков магия не действует.

Я мягко отстранился.

— Амза гаракол? — сказала девушка.

— Не понимаю, — покачал я головой. — Говоришь по-моему?

— Дер-зава, — проговорила она с сильным акцентом. — Ты есмь вить-язь?

— Жора. Можешь звать меня Жорой.

— Зора.

— Примерно так, — улыбнулся я. — А как зовут тебя?

Вместо ответа она вцепилась мне ногтями в предплечье и уставилась в темноту.

Оттуда вышел человек в кожаной безрукавке. По мускулистым рукам вились татуировки. Он прихрамывал на одну ногу, в руке сжимал высокое костяное копье-посох. Лицо суровое, обветренное, с язвочками на щеках, густая черная щетина с проседью. Не человек — волколак, судя по глазам.

— Я видел, как ты разметал каликандзаров, — проговорил он глухим голосом, словно не привык разговаривать. — Неплохо, но одного ты все-таки упустил.

— Где? — спросил я, машинально глянув по сторонам.

Волколак прислушался к ощущениям, кивнул.

— Всё. Мои волки его догнали. Осталось еще одно.

Он сделал несколько шагов ко мне.

Следующее его движение было настолько быстрым, что даже я не успел среагировать.

Костяной наконечник копья вонзился в горло девушки.

Я запоздало сомкнул пальцы на древке.

— В сторону, — рявкнул волколак, но я уже и сам ощутил шевеление рядом.

Я отпрянул от девушки.

Ее тело изменилось. Кожа цвета кофе с молоком облезла лохмотьями, скальп с шикарными черными волосами сполз за спину, обнажая черный блестящий череп. Удлинившиеся руки девушки еще тянулись ко мне, царапая воздух острыми когтями.