Это было неприятно. Почти милосердно, но неприятно. Я не хотела сейчас думать об отце как о человеке, который боялся. Проще думать о нём как о виноватом. Виноватые стоят на месте, как мишени. Испуганные живые люди двигаются внутри памяти, и по ним сложнее бить.

В коридоре послышались шаги. Не тяжёлые, не Громов. Через секунду в гостиной появился Павел Игоревич. В мятой рубашке, с волосами, которые окончательно проиграли ночи, с планшетом под мышкой и чашкой в руке. Он остановился, увидев нас с книгой, и лицо у него стало одновременно обречённым и заинтересованным.

— Новое сообщение? — спросил он.

— Вы чувствуете такие вещи юридическим органом? — спросила я.

— Я услышал голоса.

— Мы говорили тихо.

— После сегодняшнего архива я сплю очень поверхностно.

— Вы вообще спали?

Он подумал.

— Минут семь.

Марта встала, отобрала у него чашку, понюхала.

— Это кофе?

— Да.

— В три ночи?

— Мне нужно обработать…

— Тебе нужно сесть и выпить воды.

— Но…

— Павел.

Он сел. Я с уважением наблюдала, как ещё один взрослый мужчина капитулирует перед Мартой. Если она когда-нибудь решит захватить Бюро, я готова быть свидетелем крови на инаугурации.

Павел Игоревич прочитал новую строку, несколько раз, как будто искал в ней скрытую юридическую лазейку.

— «Назвать дверь своим именем», — произнёс он. — Это может быть не метафора.

— У нас тут вообще метафоры редко выживают, — сказала я.

— В старом архиве некоторые двери действительно реагировали на именной статус. Но обычно речь о должностном или родовом имени: старший хранитель, куратор линии, альфа такого-то рода, свидетель такой-то крови. Если дверь последнего сектора построена Андреем Светловым или изменена им, он мог заложить туда отказ от внешних статусов.

— То есть?

— Если вы назовёте себя дочерью Светлова, дверь может открыть не то, что нужно. Если свидетелем крови — тоже. Если гарантом Громова — тем более. Вам нужно будет дать имя, которое не является функцией внутри системы.

— Просто Лиза?

— Возможно.

— Слово.

— Предположительно.

Марта довольно хмыкнула. Кажется, ей нравилось, что мы воспитываем Павла Игоревича в правильном направлении.

— Но есть проблема, — продолжил он.

— Как неожиданно, — сказала я. — Я уже почти решила, что дальше всё будет просто.

— Имя должно быть признано связью. То есть если вы входите не как функция системы, а как самостоятельный субъект, контур должен подтвердить, что вы не архивная запись, не ключ и не приложение к Роману Владимировичу.

— И кто подтверждает?

Павел Игоревич посмотрел в сторону коридора.

— Связанный объект.

Я закрыла глаза.

— Конечно.

— Не потому что он решает за вас, — быстро добавил он, видимо, уже обученный нашими прошлыми скандалами. — А потому что ваша связь сейчас является внешним доказательством живого статуса. Архив пытался записать вас, но связь вернула. Значит, для двери последнего сектора важно, чтобы Роман Владимирович признал вас не как ключ и не как пару, а как вас.

— Звучит почти просто.

— Я бы не стал употреблять это слово.

— Мудро.

Марта посмотрела на меня внимательно.

— Значит, утром вам придётся поговорить.

— Мы разговариваем постоянно.

— Нет. Вы спорите, шутите, отбиваетесь, даёте друг другу приказы под видом советов. Поговорить — другое.

Я вдруг почувствовала сильное желание вернуть Павлу Игоревичу кофе, забрать книгу и спрятаться под одеяло рядом с Барсиком. Потому что разговор «Громов должен признать меня мной» звучал опаснее, чем поход в архив. В архиве хотя бы понятно: Мертин плохой, серебряные глаза, не отвечать, соль в карман, нож не забыть. А тут? Что значит признать меня мной? Что он должен сказать? Что я должна услышать? Что, если он увидит только связь, кровь, отца, возможность, Лису, шумную девочку, которую надо защищать? Что, если он увидит больше, чем я готова? Что, если я сама не знаю, кто я без всех этих чужих имён?

Павел Игоревич, кажется, увидел, что мы с Мартой замолчали слишком серьёзно, и неожиданно сказал:

— Это не обязательно должно быть романтическим признанием.

Я медленно повернулась к нему.

Он мгновенно побледнел.

— Я имею в виду… технически. Контурно. Для двери важно субъектное признание, а не эмоционально-интимный статус. То есть Роман Владимирович может, например, подтвердить, что вы действуете самостоятельно, что ваша воля не заменена его волей, что вы…

— Павел Игоревич.

— Да?

— Вы сейчас так старались не сказать ничего неловкого, что стало ещё неловче.

— Простите.

— Но спасибо.

— За неловкость?

— За то, что объяснили.

Он кивнул и очень сосредоточенно уставился в стакан с водой, который Марта всё-таки поставила перед ним.

Я взяла книгу.

— Ладно. Утром поговорим.

— Не утром, — сказала Марта.

— Что?

— Если книга проявилась сейчас, значит, сейчас ты готова понять. Утром все начнут бегать, спорить, строить план, ругаться с Инессой, отбиваться от Виктора и думать, как вернуться в архив. Ночью легче говорить правду. Она меньше стесняется.

— Вы предлагаете разбудить Громова ради разговора о том, кем он меня признаёт?

— Он не спит.

Из коридора раздался низкий голос:

— Спал.

Я резко повернулась. Громов стоял в дверях гостиной. Босой, в тёмных штанах, с накинутой на плечи рубашкой, не застёгнутой полностью, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого действительно только что вытащили из короткого сна. Барсик сидел у его ног, как маленький серый предатель, и выглядел абсолютно довольным собой. Значит, это он его разбудил. Или Громов проснулся сам, когда я ушла с книгой. Или связь. Или дом. Вариантов слишком много, и все раздражающие.

— Простите, — сказала я.

Громов посмотрел на книгу, на Марту, на Павла Игоревича с водой, потом на меня.

— Новая строка?

— Да.

— Плохо?

— Философски.

— Значит, плохо.

Марта протянула ему книгу. Он прочитал. Лицо осталось неподвижным, но браслет на его руке с серой линией едва заметно вспыхнул.

— Кирилл, — сказал он тихо.

— Да, — ответила Марта. — И теперь Лиза.

Он поднял глаза.

— Что нужно?

Павел Игоревич осторожно, очень осторожно, как человек, который несёт через болото стакан с кипятком, объяснил свою версию про дверь, имя, субъектное признание и внешний контур связи. Громов слушал молча. Ни разу не перебил. Даже когда Павел произнёс «эмоционально-интимный статус» и сам чуть не умер от собственной формулировки. Это было почти подвигом с обеих сторон.

Когда Павел закончил, Громов посмотрел на меня.

— Значит, говорить надо сейчас.

— Все сегодня так решили, да.

— Ты хочешь?

Вот это было неожиданно. Простые два слова. Не «надо», не «придётся», не «так лучше», не «если дверь требует». Ты хочешь?

Я хотела сказать нет. Очень. Потому что я устала. Потому что ночь. Потому что рука болит. Потому что он только уснул впервые нормально. Потому что Марта и Павел сидят тут, а Барсик вообще слишком внимательно всё слушает. Потому что говорить правду легче, когда есть внешняя угроза, а сейчас угрозой была сама правда. Но золотая строка светилась на странице, и я чувствовала, что если отложу, утром действительно начнётся суета, а внутри останется дверь, к которой я не подошла.

— Не хочу, — сказала я честно. — Но, кажется, надо.

— Это не одно и то же.

— Знаю. Но иногда «надо» — это тоже мой выбор. Если я сама его говорю.

Он кивнул. Принял.

Марта поднялась.

— Тогда мы уйдём.

Павел Игоревич тоже вскочил, почти с облегчением, но книга осталась на столе. Барсик, разумеется, уходить не собирался. Марта посмотрела на него.

— Ты тоже.

Кот моргнул.

— Барсик, — сказала я. — Иди с Мартой.

Он посмотрел на меня так, будто я предала нашу многолетнюю политическую коалицию. Потом встал, демонстративно медленно прошёл к двери, но у порога обернулся. Громов тихо сказал: