Контур принял её кровь. До решения старшего круга она мой гарант.

Временный юридический гарант, - жёстко сказал мужчина. - Не более.

Тогда не провоцируй юридическое осложнение.

Орлов шепнул мне:

Молчите. Пожалуйста.

Вот когда охранник специзолятора говорит тебе «пожалуйста», понимаешь, что день достиг нового дна.

Мужчина в костюме достал планшет, быстро что-то открыл, провёл пальцем по экрану. Его лицо становилось всё менее приятным.

Невозможно, - сказал он.

Что именно? - спросила я.

Печать внесла вас в протокол освобождения.

Удалите.

Это не таблица Excel.

Жаль. С Excel я хотя бы иногда справляюсь.

Он поднял на меня взгляд.

Вы понимаете, что натворили?

Нет! Именно поэтому я уже пять минут прошу объяснить!

Громов вдруг произнёс:

Она не знала.

И это почему-то прозвучало хуже, чем если бы он меня обвинял. Потому что защищать меня его никто не просил. Потому что он был заключённым с красным уровнем риска. Потому что я не хотела, чтобы огромный опасный оборотень с голосом ночного пожара говорил за меня так, будто имел на это право.

Я сама могу ответить, - сказала я резко.

Он посмотрел на меня.

Вижу.

Вот и прекрасно.

Не умно, но смело.

А вы невыносимы.

Уже?

У меня талант быстро разбираться в людях.

Я не человек.

Это многое объясняет.

Мужчина в костюме шумно втянул воздух.

Светлова, замолчите немедленно.

Да что вы все так хотите, чтобы я молчала? Может, если бы кто-нибудь нормально объяснял происходящее, я бы…

Панель на стойке снова вспыхнула: «Внимание. Дистанция гаранта и объекта нестабильна. Рекомендуется стабилизация контура».

Что это значит? - спросила я.

Все замолчали. Даже сирена будто стала тише. Я медленно повернулась к Громову. Он смотрел на панель. Лицо у него было каменным, но в челюсти дёрнулась мышца.

Нет, - сказал мужчина в костюме. - Нет. Этого не может быть.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу. Потому что обычно, когда взрослый серьёзный человек говорит «этого не может быть», оно уже происходит.

Что значит стабилизация? - спросила я.

Орлов отвёл взгляд. Мужчина в костюме молчал. Громов наконец посмотрел на меня.

Это значит, что контур требует подтвердить связь.

Как?

Он не ответил сразу. И вот это молчание было слишком красноречивым. Я отступила на шаг. В груди снова резко кольнуло, сильнее прежнего. Перед глазами на секунду потемнело. Я схватилась за край стойки. Громов тоже пошатнулся. Едва заметно, но я увидела. Все увидели.

Не отходи, - сказал он глухо.

Не командуйте мной.

Лиза.

Я застыла. Он впервые назвал меня по имени. Не Светлова. Не младший специалист. Не девочка с папкой. Лиза. И почему-то от этого стало хуже.

Не командуйте мной, - повторила я тише.

Тогда не делай себе больно.

Себе?

Он усмехнулся без веселья.

Нам.

Слово упало между нами тяжело. Нам. Как будто это уже существовало. Как будто какая-то древняя железная дрянь на стойке решила, что теперь есть «мы», и даже не спросила, удобно ли мне в ближайшие дни рушить личную жизнь, карьеру и, возможно, анатомическую целостность.

Мужчина в костюме резко развернулся к Орлову.

Вызовите старшего юриста. Немедленно. И начальника смены. Сектор закрыть. Никого не впускать без моего разрешения.

Уже вызвали.

Повторите!

Орлов кивнул одному из охранников. Я тем временем пыталась дышать ровно. Получалось плохо. Потому что стоило мне сделать ещё один маленький шаг от камеры, как боль в груди стала сильнее. Не смертельная, нет. Но такая, будто внутри натянули струну, и каждый сантиметр расстояния заставлял её звенеть. Я вернулась на прежнее место. Боль утихла. Громов это заметил. Конечно, заметил. У него вообще было лицо существа, которое замечает всё: как ты дышишь, куда смотришь, насколько сильно притворяешься, что не боишься.

Прекратите на меня смотреть, - сказала я.

Не могу.

Ответ был слишком быстрым. Слишком честным. Я не нашлась, что сказать. Такое со мной случалось редко, и обычно окружающие пользовались моментом, чтобы насладиться тишиной.

Громов шагнул ещё ближе. Охранники вскинули оружие. Он остановился.

Спокойно, - сказал он, не им, а мне.

Я спокойна.

Нет.

А вы эксперт по моему спокойствию?

По страху.

Я хотела съязвить. Правда хотела. Что-нибудь про богатый опыт, тюремную психологию и сомнительные хобби. Но почему-то спросила:

И чем я пахну?

Опять тишина. Орлов посмотрел на меня так, будто мысленно уже составлял отчёт о моей смерти. Мужчина в костюме закрыл глаза. Громов не улыбнулся. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его взгляде снова появилось то странное выражение - не голод, нет. Не грубая похоть, не дешёвый интерес, не мужская самоуверенность. Узнавание. Вот что это было. Будто он искал ответ много лет и вдруг услышал его в самом неподходящем месте, от самой неподходящей женщины, через самую идиотскую бюрократическую ошибку в истории Бюро.

Не страхом, - сказал он наконец.

Я сглотнула.

А чем?

Он сделал вдох. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подогнулись пальцы в туфлях.

Домом.

Я рассмеялась. Нервно. Неправильно. Почти истерично.

Простите, что?

Громов будто сам пожалел, что сказал это вслух. Лицо снова стало закрытым. Жёстким.

Неважно.

Нет уж. Вы не можете сказать женщине, которую видите первый раз в жизни, что она пахнет домом, и потом сделать вид, что ничего не было.

Могу.

Не можете.

Лиза.

Что?

Замолчи.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что в этот момент в сектор вошла женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и лицом человека, который видел всё, включая конец света, и остался недоволен оформлением документов. За ней спешил худой юрист с планшетом, красными глазами и таким видом, будто он мечтал быть кем угодно, только не юристом специзолятора для оборотней.

Кто активировал печать? - спросила женщина.

Все посмотрели на меня. Я подняла раненый палец.

Здравствуйте.

Женщина изучила меня с головы до ног.

Фамилия?

Светлова Елизавета Андреевна.

Возраст?

Двадцать четыре.

Вид?

Уставший человек.

Магическая принадлежность?

Нет.

Родовая линия?

Обычная. Кажется. Мы не храним фамильные проклятия, только долги за коммуналку.

Юрист что-то быстро вносил в планшет. Женщина повернулась к Громову.

Роман.

В её голосе не было страха. Это сразу заставило меня посмотреть на неё внимательнее. Громов чуть склонил голову.

Инесса Марковна.

Объясни.

Она активировала старый контур.

Это я вижу.

Кровью.

Это тоже.

Контур принял её как гаранта.

Временного?

Громов молчал. Женщина сузила глаза.

Роман.

Не только.

Юрист тихо застонал. Мужчина в костюме выругался. Я подняла руку.

Простите, можно мне перевод с вашего древнего оборотничьего юридического на человеческий?

Инесса Марковна посмотрела на меня. В отличие от остальных, она не потребовала замолчать. Уже плюс.

Вы доставили пакет на условное освобождение Романа Громова. Его родовой контур требовал подтверждения передачи через кровь доверенного гаранта. Обычно таким гарантом выступает представитель стаи или назначенный старший куратор Бюро.

Обычно.

Да.

А сегодня выступила я.

Да.

Почему?

Потому что ваша кровь была принята.

А почему она была принята?

Инесса Марковна перевела взгляд на старую печать.

Вот это нам и предстоит выяснить.

А что значит «не только временный гарант»?

Юрист кашлянул. Мужчина в костюме сказал:

Не надо сейчас…

Надо, - перебила я.

Голос мой дрожал, но это было уже неважно. Меня трясло не от страха даже, а от злости. Ненавижу, когда взрослые серьёзные люди разговаривают вокруг тебя так, будто ты шкаф. Особенно когда именно этот шкаф только что случайно открыл клетку с альфой.