Громов двинулся.

Мертин поднял палец.

- Не советую.

Где-то за полками снова зарычало.

На этот раз ближе.

Звук был не похож на рычание обычного оборотня. Даже я, человек, который два дня назад знал об оборотнях в основном из служебных инструкций и сплетен Дины, поняла это сразу. В рычании Громова была грудь, кровь, дыхание. В этом - пустота. Будто зверя вырезали из живого существа, высушили, растянули на металлическом каркасе и заставили звучать. Это был не волк. Не человек. Не призрак. Отпечаток. То, что Мертин, возможно, называл «хранением».

Громов замер.

- Что там?

Мертин улыбнулся.

- Ваш первый настоящий успех. Или провал. Зависит от терминологии.

Лука побледнел.

- Нет.

- Да, Лука. Вы ведь догадывались. Ваши старшие всегда догадывались и поэтому молчали. В лаборатории не только подделывали пары. Там учились отделять зверя от носителя. Не полностью, разумеется. Полное отделение убивает слишком быстро и портит материал. Но след… след можно было снять, закрепить, повторить. Как голос на старой записи. Как подпись под договором. Как воспоминание, которое маленькой девочке возвращают только тогда, когда оно становится полезным.

Я почувствовала, как Громов рядом перестал дышать.

- Чьи? - спросил он.

Мертин посмотрел на него с почти нежным сожалением.

- Не заставляйте меня портить драматургию раньше времени.

Громов рванулся.

И на этот раз я не успела его остановить словом.

Он двинулся не как человек. Не успел сделать даже двух шагов, а уже оказался почти у Мертина. Я увидела только рывок тени, широкое плечо, руку, искажённую напряжением. Но между ним и Архивариусом вспыхнула стеклянная стена. Не настоящая, не до этого момента. Контурная. Прозрачная, с тонкими линиями внутри. Громов ударил в неё всем телом. Архив содрогнулся. Пластина на моей шее стала ледяной. Его боль ударила по связи так резко, что я согнулась, хватая воздух ртом.

- Роман! - закричала я.

Он стоял у прозрачной стены, упираясь в неё рукой. Пальцы уже стали другими. Не полностью когти, но ближе к ним. Чёрные тени ходили под кожей у запястий. Зверь рвался наружу, и серебро в ране, кажется, не удерживало его, а только делало ярость больнее.

Мертин стоял по ту сторону, всего в полуметре.

- Видите? - сказал он мне. - Вот почему Андрей боялся вести его без вас. Зверь всегда выбирает короткую дорогу к горлу. Очень эффективно. Очень глупо.

- А вы выбираете длинную дорогу к той же мерзости, - сказала я сквозь зубы.

- Нет. Я выбираю структуру.

- Вы выбираете прятаться за стеклом и говорить гадости людям, которых пытали ваши эксперименты.

Он слегка улыбнулся.

- Андрей говорил так же. У вас его манера ставить мораль выше результата.

- Надеюсь, у меня ещё и его манера портить вам планы.

В этот момент браслет снова вспыхнул чёрным. Но теперь холод не просто ушёл в руку. Он потянул из меня что-то. Не кровь. Не силы. Память. Я почувствовала, как архив тянется к недавно открытой двери в моей голове, как тонкие невидимые пальцы перебирают возвращённые воспоминания: отец у стола, мама на кухне, рисунок, фраза «Лиса забудет», южный ход, серебряные глаза. Меня будто начали читать. Не глазами. Не разумом. Всем этим подземным механизмом, который действительно считал людей сосудами для информации.

Я пошатнулась. Лука успел подхватить меня за локоть.

- Она уходит в архив, - сказал Павел Игоревич с ужасом. - Чёрная фиксация усиливается.

- Что делать? - крикнул Орлов, поднимаясь на ноги.

- Разорвать контакт с сектором, - ответил Павел Игоревич. - Но нельзя трогать браслет!

- Тогда как?

Он посмотрел на Громова.

- Связанный объект должен вернуть гаранта в внешний контур.

- По-человечески! - рявкнул Лука.

- Он должен заставить связь считать её живой, а не архивной единицей!

- Как? - спросила я.

Голос у меня был чужой. Далёкий. Часть меня уже не стояла в коридоре. Она была в полках. В стекле. В тонких нитях над головой. В чужих голосах, которые шептали: Светлова Елизавета Андреевна, свидетель крови, линия доступа, первый замок, второй замок, гарант, носитель, дочь Андрея Светлова, живая запись, живая запись, живая запись…

Громов ударил в прозрачную стену ещё раз. Та дрогнула, но не исчезла.

- Лиза! - Его голос пробился сквозь шёпот. - Смотри на меня!

- Не могу, - сказала я.

И это было правдой. Перед глазами вместо него уже возникали строки. Даты. Номера дел. Фамилии. Капсулы. Стеклянные цилиндры с серыми сгустками внутри. Детские имена. Лабораторные журналы. Роман Громов: красный риск. Андрей Светлов: внешнее наблюдение. Свидетель крови: потенциально пригодна. Елизавета Светлова: отложенный носитель. Отложенный носитель. Отложенный…

- Нет, - сказал Громов.

Не громко. Но так, что архив на секунду замолчал.

Он отступил от прозрачной стены. Я увидела это как через воду. Мертин тоже увидел и впервые чуть изменился в лице. Не испугался. Заинтересовался.

- Роман, - сказал он почти ласково. - Не делайте глупостей. Стена держит зверя. Она не держит вас. Вы можете остаться человеком и посмотреть, что архив сделает с ней. Это будет бесценно.

Громов не ответил.

Он повернулся ко мне.

И в этот момент я поняла, что он собирается делать. Не умом. Связью. Его зверь, который секунду назад бился о стену, теперь развернулся ко мне. Не как угроза. Как огонь, который бросают в ледяную воду. Он не мог пробить Мертина. Не мог сорвать контур. Не мог вытащить меня руками, потому что архив уже держал не тело, а память. Значит, он собирался дать связи то, что она распознает сильнее архива. Живого зверя. Настоящего. Не след, не запись, не капсулу. Себя.

- Нет, - прошептала я.

Громов услышал. Конечно, услышал.

- Ты сказала моё имя, если не удержу, - сказал он.

- Я не…

- Скажешь.

Он сделал шаг ко мне.

Браслет вспыхнул белым внутри чёрного, как тонкая трещина света в угле. Архив зашипел. Мертин поднял руку, и прозрачная стена вдруг исчезла. Он сам убрал её. Почему? Потому что хотел увидеть. Потому что такие люди не могут не смотреть, когда эксперимент становится интересным.

Громов подошёл ко мне вплотную. Не касаясь. Но его тепло уже пробивало архивный холод. Воздух вокруг него дрожал. Глаза были серые, но зрачки стали слишком тёмными, почти звериными. Под кожей на шее и руках ходила тень. Пальцы стали жёстче, ногти темнее. Он не обращался полностью, но зверь был здесь. Совсем рядом. Третий замок, будь он проклят, просыпался не где-то в глубине архива, а между нами.

- Лиза, - сказал он. - Ты живая.

Шёпот архива ответил: живая запись.

- Нет, - сказал он. - Живая.

Я попыталась вдохнуть. Не получилось. Холод тянул меня назад, в полки, в строки, в чужие голоса. Там было тихо. Страшно, но тихо. Там не надо было выбирать. Архив всё выбирал сам. Он забирал боль, превращал её в запись, убирал дрожь, убирал тело, убирал необходимость быть дочерью, гарантом, человеком. Просто свидетельство. Просто строка. Просто сохранённая правда.

Громов поднял руку и остановил её у моего лица.

- Можно? - спросил он.

Смешно. Безумно. В архиве под Бюро, когда меня пытается записать древний сектор связей, а сереброглазый Архивариус наблюдает, как учёный за редкой реакцией, огромный альфа спрашивает, можно ли коснуться моего лица. И именно это, кажется, прорвало холод. Потому что архив не спрашивал. Отец не спросил. Бюро не спросило. Контур не спросил. Мертин не спрашивал вообще никого никогда. А он спросил.

- Можно, - сказала я.

Его ладонь легла на мою щёку. Горячая. Настоящая. Шершавая. Слишком большая. Сразу живая настолько, что я едва не расплакалась от резкой боли возвращения в тело. В пальцах опять появились пальцы, в груди - сердце, в лёгких - воздух. Колени задрожали. Браслет вспыхнул белым ярче, но чёрный свет не исчез. Он боролся. Архив не хотел отпускать.