Николай Аркадьевич останавливается, слегка поклонившись докладывает: — Андрей Андреевич Первозванов прибыл по Вашему приглашению.

Я тоже низко склоняюсь. Я смущен и растерян и не могу понять причины сбора всей императорской семьи. Может, император недоволен моей дружбой с Александром и сейчас я об этом услышу? Ну, вроде бы так не делается: государю достаточно заочно высказать неодобрение, и меня к цесаревичу за версту не подпустят. Или я как-то неверно вёл себя с великой княжной Надеждой на новогоднем балу? Тоже версия мимо: давно было — сразу же после окончания сообщили бы. Если мне хотят предъявить претензии за три дуэли со смертельным исходом, то при чём здесь семья?

— Присаживайтесь, Андрей, — голос императора похож на тот, который я слышал много раз, но звучит глуше… И не чувствуется в нём негатива. Перейти бы на энергетическое зрение и смотреть за настроением, но боюсь: при таком напряжении слушать что мне говорят и быстро отвечать, а параллельно ещё и даром мониторить ситуацию, не смогу.

Ещё раз кланяюсь, нерешительно сажусь на стул, установленный в торце стола, оказываюсь на расстоянии в пять-шесть метров от императора, как раз напротив него. Куда деть руки? На стол положить как у большинства из присутствующих? Или убрать их? Аккуратно кладу одну на другую перед собой… Как школьник.

— Андрей, — обращается ко мне, начиная беседу, император. — Я думаю, тебя знакомить ни с кем из присутствующих не нужно. Лица императорской семьи хорошо известны.

Николай Петрович Романов умолкает и смотрит на меня. Он ответ от меня ждёт или констатирует факт; или вообще, просто размышляет о чем-то своём, императорском, и нужно молчать, чтобы не нарушить ход его мыслей? Мне подождать, пока он продолжит говорить или нужно отвечать? Император молчит, и я слегка вежливо склоняю голову и выдавливаю из себя: — Да, Ваше императорское величество.

Вижу, что Александр повернул голову и слегка мне улыбнулся. Наверное, мой ответ засчитан как правильный.

Услышав моё подтверждение, Николай Петрович продолжил: — Романовы находятся на самой вершине пирамиды власти. И это не только права, но и обязанности: заботиться о подданных, обеспечивать их защиту. Нам, как православному государству, находящемуся в окружении врагов, зачастую приходится вести борьбу на нескольких фронтах одновременно. И иногда для этого Романовым нужно первыми идти в бой или жертвовать собой.

Мне пока всё понятно. Старший брат у Николая Петровича именно так и погиб — на фронте.

Прервавшись на несколько секунд и побарабанив пальцами по столу, император продолжил: — В ходе одного периода, наверное, наиболее сложного за полвека, чтобы выровнять ситуацию, нам пришлось пойти на тяжелейшую жертву: мы потеряли брата-близнеца Александра.

Я, потрясённый, смотрю на императора и Сашу. У цесаревича был брат-близнец? Он мне об этом ничего не говорил. Ни в книжках по истории, ни в сети об этом нет ни слова. Наверное, государственная тайна. Мне плохо видно лицо Саши, так как оно повёрнуто в сторону императора, но даже так видно, как он удивлён. Принцессы Вера и Надежда в растерянности и слегка озираются по сторонам, непонимающе поглядывая на старших членов семьи. Тоже не знали? Хотя, им это знать можно — это же их семья. А я-то причём? Николай Петрович молча смотрит на меня, а я лихорадочно размышляю: вдруг он знает про мой дар и если он сейчас спросит меня о нём и попросит оживить погибшего брата цесаревича? Имею ли я право говорить о своём даре при всей семье: Вера ведь уедет в Индию и станет иностранной подданной? И если Николаю Петровичу рассказали о моём даре, должны же были сообщить и то, что я мертвых не оживлял. И в принципе, это сделать невозможно… И даже мысль такая богохульна.

— Но оказалось, что мы ошиблись, — лицо императора, бывшее до этого суровым, разгладилось. — Оказалось, что брат Александра не погиб. Андрей, я искренне рад, что ты выжил и теперь можешь вернуться в свою семью.

В изумлении вижу, как все лица монаршей семьи поворачиваются ко мне.

Если бы это сказал кто-то другой, я бы рассмеялся и заявил, что это чушь. Но это сказал император. И то, что самодержца каким-то образом ввели в заблуждение, ничего не меняет — мой ответ должен быть вежливым и корректным. Так, будущий дипломат, нужно сосредоточиться. Вспоминаем всё, чему учили в течение года и содержательно и уважительно, по-дипломатски обходительно, но не сухо, излагаем аргументы. Стараюсь подавить всё ещё бушующее во мне недоумение, и изобразить хотя бы лёгкую улыбку, «приличествующую дипломату», и отвечаю: — Ваше императорское величество, мне представляется, что в справку, которую для Вашего императорского величества готовили помощники, закралась неточность. Такое, к сожалению, иногда случается. Если её перепроверят, то ошибка вскроется. Моё происхождение свидетельствует, что я простолюдин и в принципе не могу принадлежать не только к аристократическому, но и к обычному дворянскому роду.

— И тем не менее, это так. Мы проводили генетические исследования. Ты родной брат-близнец Александра.

Зря я руки оставил на столе. Вон они у меня, подрагивают. Спрятал бы сразу внизу, схватился бы сейчас за подлокотник и сидеть было бы проще. И волнение дрожащими пальцами не выдавал. А если их сейчас убрать? Или неприлично дёргать их туда-сюда? Или всё равно заметно, насколько сильно я волнуюсь? И веко задергалось. Пока не сильно, но подрагивает.

Все взгляды устремлены на меня. А я в смятении. Генетика… И коротко ведь не ответишь.

Подавив вздох, отвечаю: — Ваше величество, моя генетика может лишь подтвердить моё происхождение от людей, относящихся… к нижним социальным слоям. И думаю, что даже такая характеристика излишне хвалебна… для элементов, бывших моими биологическими родителями. Генетика, которую я получил от своих родителей, стала моим проклятием. Я, наверное, единственный человек на Земле, у которого приборы не способны установить наличие магической силы. Её вообще нет. Моя инициация не прошла. Мне тяжело было это принять, но за полтора года с того момента я свыкся с мыслью, что магии у меня не будет. Я пытаюсь приложить себя в тех сферах, где у меня получается и постараюсь быть достойным Вашим подданным, приносящим пользу государству.

Договорив, так же, сидя, склоняю голову в поклоне. Ну, всё, окончательно разволновался: ладони взмокли. А платок доставать нельзя. Но сейчас император поручит разобраться в ситуации, всё встанет на свои места и меня отпустят домой.

Оказалось, не поручит. Тяжело вздохнув, император продолжил: — Комплексный анализ твоей крови, выполненный лучшими специалистами на самом современном уровне, показал, что по крови ты Романов. Твой отец — наследник престола Владимир Николаевич Романов, мать — супруга наследника, София Павловна Романова, урождённая Раевская.

Я перевожу взгляд на наследника престола Владимира Николаевича. На его супругу, Софию Павловну, вжавшуюся в кресло и опустившую голову. На периферии зрения замечаю ошалевшее лицо цесаревича, смотрящего на меня — таким я Сашу ни разу не видел. Но даже подумать об этом не могу — есть более важные и сложные мысли, просто не помещающиеся в голове и требующие усилий всего мозга. Какая кровь? Моя кровь? Я же нулёвка! Какая может быть кровь? Не может быть в императорской семье такой крови! Кто они — и кто я?

Тишина — абсолютная. Все взгляды устремлены на меня.

Нужно отвечать. Мысли ещё не собрал. Да куда там; как фразы построить и слова подобрать? Но тягостное молчание, повисшее в воздухе, надо прерывать. И слов все ждут от меня. Начинаю говорить; слышу, что голос у меня немного просел и дрожит: — Мне кажется, точнее, я уверен, что на каком-то этапе исследований произошло недоразумение и что-то напутали. От осинки не родятся апельсинки. Я своё детство помню, с годовалого возраста я его провёл в монастыре и если бы был интересен родителям, меня бы нашли и забрали. В моей памяти сохранились примерные образы моих матери и отца. Расплывчатые, плохие, но сохранились. Я думаю, я бы своих родителей узнал. Здесь моих родителей нет и быть не может.