Владимир. Окраина города.

— Я не буду тебя останавливать; я с тобой, — сестра Татьяна аккуратно ступает по рубероиду, а подойдя, вкладывает мою руку в свою…

— Забавно, — говорит Татьяна, глядя на наши руки, — когда-то я могла обе твои ладони положить в свою руку. А сейчас — моей руки хватает только чтобы обхватить кончики твоих пальцев.

Поворачиваюсь к ней: — Это только мой выбор. Ты не должна это делать.

Сестра Татьяна отрицательно качает головой: — Я не смогу жить, если буду знать, что тебя больше нет. Я и так задержалась на этом свете и должна была погибнуть пятнадцать лет назад. И эти полтора десятилетия подарил мне ты. Счастливых пятнадцать лет. Как быстро они пролетели!

С изумлением смотрю на неё: — Должна была погибнуть?

— Да. Когда тебя нашли около монастыря, я сама-то в обители была всего пару месяцев… И умирала.

Увидев моё недоумения, сестра Татьяна пояснила: — Тогда, давно, тем летом, я замуж собиралась. В мединституте училась, была на стажировке, и к моим родителям приехали родители жениха и он тоже, договариваться о свадьбе. Я тоже собиралась приехать, но за несколько дней до этого в районе, где я проходила стажировку, началась эпидемия. И меня попросили хотя бы на день задержаться. Ну, я подумала, что стоит помочь, и ещё день поработала. А ночью меня разбудили: оказалось, в доме моих родителей случился пожар, и вся моя семья и семья жениха погибли. И это была не случайность, а поджог — двери дома были заблокированы снаружи, а в окна закинули бутылки с кислотой и какими-то горящими компонентами. Шансов у них не было…

— За что твоих родственников и жениха сожгли?

— Ты же знаешь, что я из мольфарской семьи. И мой отец предсказал, что моя семья воспитает владыку, который разрушит Польшу. Польские спецслужбы давно выслеживали моих родственников, и, видимо, решили действовать.

— А он не мог скрыть это предсказание? Тогда бы за вами и не охотились.

— Мольфар не может говорить или не говорить. Ведь он произносит не свои мысли и предположения, он всего лишь речеизлучатель тех слов, что вложил в него Бог. Были случаи, когда мольфары пытались уйти от выполнения своего долга, но попав в публичное место, их как будто заклинивало и они «деревянным голосом» произносили предсказание.

Вздохнув, Татьяна продолжила: — Меня ночью разбудили друзья, посадили в машину, куда-то повезли. День я провела в неведении в домике лесника; ночью меня перевезли в другое место. Оказалось, меня преследуют, и друзья отца старались меня спрятать. Так я и бежала, иногда за ночь переезжая с места на место по два, а то и три раза, меняя место ночлега. Погоня становилась всё ближе, и меня переправили через границу, в Россию. Через несколько дней я узнала, что моего проводника запытали до смерти. Из Киева меня переправили в Смоленск. Но и там было опасно; перевезли в Москву. Евич прислал машину, меня забрали и спрятали в госпитале, во Владимире. А потом переодели в монашку и вместе с несколькими сёстрами из монастыря, помогавшими в госпитале, перевезли к матушке Юлиане.

Татьяна вновь вздыхает: — И только в монастыре, за его толстыми стенами, я почувствовала себя в безопасности. Бежать больше было не нужно. Но вместе с этим пришло осознание ещё одной мысли — в моей жизни больше ничего не осталось. Для меня семья значила всё — и вдруг её не стало: родителей, бабушки, младших братьев и сестёр. Жениха. У меня пропал интерес к жизни, просто воли жить не осталось, как будто исчез стержень, на котором держалось моё будущее; и оно рассыпалось в прах. Я ходила, спала, ела, работала. Но моя жизнь стала пустой — все мысли были там, «до». Я медленно умирала и ничего не могла с собой поделать; похудела, осунулась и думала, что мне совсем немного осталось… Несколько раз матушка игуменья пыталась меня вразумить. Но ничего не помогало. Если болит душа, то ни словами, ни лекарствами такую болезнь не вылечить. И тут в монастыре появился ты. И матушка игуменья поручила мне о тебе заботиться.

— Когда тебя, годовалого, принесли, ты уже ходил, слова знал, — смахивая слезу улыбнулась Татьяна. — Всё время стоял в кроватке и когда кто-то входил, стучал ладонью по перилам, говорил: «Мама!». И возмущался, топая ножкой и разводя руками. А недели две спустя, захожу я в твою комнату, а ты лежишь, повернувшись к стене и молча, без единого писка, плачешь. Ну не плачут так дети! Меня как морозом по всему телу обдали: понял ты, что тебя бросили. Ты больше не играл и не улыбался. И не плакал — слёзы сами изредка текли из твоих глаз. Ел, но очень мало, неохотно. Просто ложится в кроватку и сворачивался калачиком. И так мог лежать пока я тебя не забирала.

Смахнув ещё одну слезинку, сестра Татьяна продолжила: — Я брала тебя и часами носила на руках, убаюкивала, пела песни, что-то рассказывала, гуляла по улице. А ты воспринимал всё равнодушно. Твой румянец исчез, и ты тихо и молча таял, как восковая свечка.

— А потом, по прошествии многих дней, не знаю почему, я тебя кормила с ложечки, и ты улыбнулся, я взяла тебя на руки, и ты обнял меня. Я от счастья проплакала всю ночь. И подумала, что ты сделал первый шажок от пропасти, на краю которой уже стоял. И после этого ты по чуть-чуть стал оживать. Игрушку в руки взял… Снова пошёл, стал мычать, а потом и заговорил. Так и выжил. А с тобою выжила и я. А дальше ты всё уже знаешь.

— Да, знаю, — согласно кивнул я. — И вот всё закончилось!

— Андрей… — попыталась заговорить Татьяна.

— Татьян, знаешь, когда я поднимался по лестнице, много о чем успел подумать, и одна забавная история вспомнилась: — В Древней Греции и Древнем Риме не было понятия «нуля». Они не могли прийти к мысли, что «ничто» существует и что его нужно как-то измерять. Вот и я «ноль». Меня не существует. Изначально. И этот прыжок — лишь акт справедливости, возвращение к равновесию, устранение ошибки. Я не ухожу от судьбы, я иду ей навстречу. Это просто исполнение неизбежного. И это только для меня. Тебя я не возьму — это только моя неизбежность. У тебя другая жизнь и другая судьба. Для надёжности я тебя даром укутаю, чтобы ты двинуться не могла.

— Как только тебя не станет, дар рассеется, и я шагну следом. Мы будем вместе. И, думаю, и отец Игнатий к нам вскоре присоединится.

— Он-то с чего?

— Он умирает. У него опухоль в желудке.

— Мне почему не сказали? — оторопело-возмущенно спросил я. — Да и смотрел я его недавно, перед Новым годом.

Татьяна сокрушённо вздохнула: — Это уже после новогодних праздников началось, а тебе он говорить запретил. Сказал, что тебе нельзя от триатлона отвлекаться. Ну, а, желудок — это такое место, где онкология очень быстро прогрессирует. Там метастазы уже пошли. Медики только руками возводят — даже Евич сказал, что сделать ничего невозможно.

— Как так-то? Как можно сравнивать триатлон с отцом Игнатием? Как можно меня с моим духовником сравнивать? Это же несопоставимые величины! — возмущённо говорю я. Перехожу на энергетическое зрение, бросаю его к монастырю… — Отца Игнатия там нет, — растерянно оглядываюсь вокруг.

— Он внизу, — говорит Татьяна.

Точно, вижу его. Осматриваю: у отца Игнатия в районе желудка большое сине-фиолетовое пятно. Бросаю ему обезболивающий, начинаю выстраивать преграду из подушечек дара, чтобы остановить болезнь.

Тяну Татьяну за руку: — Пошли быстрее вниз, мне ближе надо быть, на таком большом расстоянии подушечки сложно держать; там запущено всё… Пока вылечу…

Выйдя из подъезда, делаю несколько шагов к стоящей группе, и ноги буквально подламываются. Падаю на колени перед Игнатием: — Прости отче. Я так стремительно упал в своё горе, что не вспомнил ни об одной из опор, что держат меня в этом мире: ни о вере; ни о тех, кто меня любит; ни о тех, кого я люблю; ни о людях, что зависят от меня и на меня надеются; ни о моих кресте и даре…