— По пути встретил немецких диверсантов, переодетых в нашу форму. Принял бой, — устало вздохнув, ответил я. — Затем, следуя дальше, обнаружил высадку немецкого десанта с планеров. Принял бой. В Кобрине наткнулся на авангард противника. Принял бой. На обратном пути увидел вражеский разведвзвод. Принял бой.

Лейтенант помолчал, обдумывая мои слова. Его пальцы отбивали по столешнице какой–то ритм — медленный, размеренный. Похоже, что слегка ернический тон он все–таки заметил.

— Повоевали, значит, Сошников, — медленно проговорил Смирнов.

— Подробности могу доложить письменно или устно, как прикажете, товарищ лейтенант! — я принял вид «лихой и придурковатый».

— Ну–ну, Сошников, я вам верю! — Смирнов усмехнулся самыми кончиками губ. — Подробности расскажите как–нибудь потом, в более спокойной обстановке. А сейчас — ступайте отдыхать! Пара часов у вас есть — судя по вчерашней активности немцев, атаку они начнут не раньше восьми утра.

— Да, товарищ лейтенант! — ответил я, чуть было привычно не ляпнув «Так точно!»

— И вот ещё что, — Смирнов поднял на меня глаза. — Соболезную твоей утрате. Я слышал, что вы с Орловым были друзьями с детства.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я лейтенанта за сочувствие.

Он кивнул и вернулся к своему блокноту, давая понять, что разговор окончен. Мы с Зиминым вышли.

В нашем блиндаже Зимин усадил меня за стол, пододвинул эмалированную кружку с горячим чаем и сказал:

— Сейчас пожуём чего–нибудь. А то завтрак еще нескоро.

Он пошарил в вещмешке и выложил на стол несколько ломтей зачерствевшего хлеба, кусок пожелтевшего сала, головку лука. Потом, воровато оглянувшись на спящих бойцов, достал откуда–то из–под нар обычную армейскую флягу, обтянутую сукном, и положил на стол с каким–то особенным выражением.

— Водка, — пояснил он шёпотом. — Помянем товарищей.

Он разлил по жестяным кружкам грамм по пятьдесят. Поднял свою и сказал негромко:

— За Олега. И за всех наших, кто в бою голову сложил.

Мы выпили не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я на секунду прикрыл глаза. И мысленно вспомнил всех своих соратников.

«За Олега Орлова. За лейтенанта Терентьева и его пограничников, Измайлова, Захарова, Сафонова, Кузьмина, Нефёдова. За старшину Шаповаленко и комсорга Колю Воробьёва. Все они — настоящие герои!»

Меня наконец–то «отпустило» — растворился узел в душе, который был затянут последние двое суток.

— Рассказывай теперь, — сказал Зимин, нарезая сало на толстые ломти. — Всё рассказывай, без утайки. Я так понял, что вы в серьезный переплёт угодили. Что с вами стряслось?

— Это долгая история, Зима! — отмахнулся я.

— Так мы, вроде бы, никуда не торопимся, — настаивал сержант.

Я отодвинул пустую кружку и начал рассказывать.

— Ну, попрощались тогда с тобой и выехали. Едем по шоссе через лес. И видим — дорога впереди бревном перегорожена, а за ним четыре человека в нашей военной форме стоят. Я как–то сразу насторожился…

— Почему? — Зимин подался вперёд.

— Ну, сам представь, Зима, глухой лес — и вдруг какая–то застава. Зачем она там? Да и эти… все с автоматами были, а на черных петлицах — скрещенные топоры.

— Саперы с автоматами? Да, странновато, — согласился сержант.

— Нам деваться было некуда — через лес не объехать — бурелом. Разворачиваться? В спину бы расстреляли. Решил прорываться. Олегу сказал: «Если меня начнут убивать — вали всех из пулемёта». Подъехал поближе, слез с мотоцикла и к ним пошел. И тут вижу — точно не наши, ряженые! Форма на них новенькая, необмятая. И сапоги — словно только вчера со склада. Причем сразу на всех — как будто в один день вещевое довольствие получили. А ведь двое из них — командиры, капитан и старший лейтенант.

— Согласен, Володька, не бывает так! — кивнул Зимин, внимательно слушая историю. — Комсостав отдельно форму получает. И как ты их на чистую воду вывел?

— Подошел к ним, начал спрашивать — мол, чего вы тут стоите? А они молчат, как истуканы.

— Не знают русского языка? — догадался сержант.

— Там только один из них по–нашему балакал — ряженый капитан. Но говорил очень странно. Как–то… по старорежимному, что ли…

— Это как? — изумился сержант.

— Он документы потребовал, я ему свой комсомольский билет сунул, а он, с таким спесивым выражением на морде мне и говорит: что ты мне суешь, скотина, удостоверение личности давай!

— Так и сказал? — усмехнулся сержант. — Удостоверение личности? Он чего, думал, ты ему красноармейскую книжку покажешь? Не знал, получается, что их в декабре прошлого года упразднили?

— Выходит, что не знал! — для меня самого эта реплика сержанта стала новостью — а я еще удивлялся — почему в карманах никакого другого документа, кроме комсомольского билета, нет. — Тут я уже окончательно понял, что это враги. Но решил пробить их до донышка — спровоцировать на драку! Полез к ним чуть ли не обниматься.

— Не побоялся, что ошибёшься? — спросил Зимин. — Вдруг и правда свои?

— Боялся. Но если бы они оказались своими — ну, получил бы выговор за хамство, — пожал я плечами. — Только они жестко отреагировали — этот их «капитан» дал команду на немецком. И они сразу схватились за оружие.

— Ни хрена себе! — даже немного отшатнулся сержант. — А вы?

— Одного я твоим ножиком пырнул, остальных Олег из «дегтяря» положил, — я не стал говорить Зимину о задержке с открытием огня. — Там еще двое в кустах сидело — их тоже покрошили.

— Ну вы, блин, даете! — со странной интонацией произнес сержант после небольшой паузы. — Сколько их всего было?

— Шестеро, — пояснил я. — Их командира, того ряженого «капитана», мы живьем взяли. Он назвался оберлейтенантом Теодором Фогелем. Но оказался бывшим «беляком» — поручиком Фёдором Птицыным.

Зимин присвистнул.

— Вот же гнида… — он покачал головой. — Своих продал, значит.

— Продал, — подтвердил я. — Причем два раза — перед смертью много мне успел интересного поведать. Про то, что этих диверсантов аж целый полк, под названием «Бранденбург–восемьсот», про другие группы в тылу, про их задачи.

Зимин хмыкнул, но выспрашивать причину откровений Птицына не стал. Вместо этого он тихо спросил:

— И что ты с этим беляком потом сделал?

Я посмотрел сержанту в глаза.

— Я его казнил, Зима. Пристрелил, как собаку. Лучше не оставлять за спиной живых врагов.

Зимин понимающе кивнул. Ни слова осуждения, ни тени сомнения. Он и сам был вояка опытный и знал цену таким решениям.

— А дальше что было?

— Дальше мы осмотрели всё вокруг. Нашли тела делегатов связи, которых Недвигин утром высылал и их мотоциклы. А в кустах немецкий грузовик стоял. С рацией.

— Стало быть точно — немецкие диверсанты, — несколько раз кивнул сержант. — И что ты со всем этим добром сделал?

— Да в лес загнал и дальше поехал, — усмехнулся я. — Но на мосту через Риту нас остановили пограничники. Их поставили мост охранять, они возле дороги несколько «секретов» оборудовали. А рядом саперы — настоящие, наши, — полуторки разгружали, собирались мост минировать. И тут — вжих! — налетели немецкие самолеты и саперов вместе с грузовиками — в дым! В машинах–то взрывчатка была, она детонировала.

— Вас не зацепило? — с трогательной заботой в голосе спросил Зимин, покосившись на запекшуюся кровь на моем рукаве.

— Нет, мы на другом берегу стояли, — ответил я. — Да и вообще — мост был нужен немцам целым, поэтому они стреляли очень аккуратно.

— Целым? Зачем? — уточнил сержант.

— Как потом пленный сказал — для продвижения частей 255–й дивизии, — ответил я.

— Вы потом и пленного взяли? — восхитился сержант.

— Ну, не мы… Вернее — взяли его при нашем участии, — сказал я. — Мы же в тот вечер так до Кобрина и не добрались. Едва от моста отъехали, увидели, как на поле немецкие планеры садятся. С десантом!

— Ого! — поразился сержант. — И ты, похоже, не сумел пройти мимо.

— И ты бы так поступил, Зима — встретил бы вражин пулеметным огнем! — ответил я.