Как бы сильно ей ни хотелось наброситься на Ансельма за то, что он сделал с Бастианом, Изольда понимала. Селена не всегда была добра к ней — иногда она была резкой, и Бог знает, у них бывали свои моменты — но Изольда любила её. Селена тоже спасла ей жизнь. Она была как мать для Изольды в те десять лет, что прошли после её обращения.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — тихо сказала Изольда Бастиану. Тогда он посмотрел на неё, его глаза распухли от такой печали, что Изольда не могла вынести этого взгляда. — Что такое Наказание? — спросила она, опуская взгляд на свои колени.

Бастиан прочистил горло, откидываясь назад, и склонил голову, прислонившись к краю матраса.

— Это то, что волки делают друг с другом, когда кто-то нарушает закон стаи, — объяснил он. — Там используются ножи с наконечниками из отброшенных волчьих когтей, и это очень жестоко.

— Оно… убивает волка, к которому применяют Наказание?

— Нет. По крайней мере, обычно нет.

Изольда нахмурилась. Наказание было настолько варварским, и собственный брат Бастиана хотел применить его к нему? Она понимала гнев Эверетта из-за того, что Бастиан покинул стаю — она знала, что это было тяжким проступком для волков, что для волка считалось неестественным жить в одиночестве — и за то, что он общался с вампирами, но… она не могла представить, как можно причинять такую боль тому, кого любишь, что бы они ни сделали.

— Вы с Эвереттом хорошо ладили? — спросила она Бастиана. — До того, как ты ушёл?

Бастиан пожал плечами, его взгляд был устремлён в потолок.

— Мы ссорились, как любые братья и сёстры. Думаю, со временем становилось только хуже. Эверетт — наследник стаи, но обязанности тяготят его. Это делает его тревожным, уменьшает его терпение. Правда, ссориться стали меньше, когда Ансельм обратил меня.

— Как ты думаешь, почему?

— Ты слышала его в тот день, когда он пришёл в кузницу, не так ли? — Бастиан издал невесёлый смешок. — Ты не был семьёй — не по-настоящему. Пока не стал волком.

— Он правда так считает? — Изольда нахмурилась. — Как превращение в волка делает тебя большей семьёй, чем все те годы, что вы росли вместе?

— Волки просто… такие. Мы приносим клятву стае, когда нас обращают, и это считается священным. Мы должны быть преданы другим волкам превыше всего.

— Хм. — Изольда только надеялась, что Эверетт достаточно предан Ансельму, чтобы не заколоть её или Селену, пока они здесь, но, учитывая его предыдущее поведение… её надежды были невелики. Однако сейчас, казалось, не время задавать этот вопрос. — У меня есть ещё один вопрос об Эверетте. Когда Ансельм ударил его, я учуяла его кровь, и… она пахла как твоя, учитывая, что вы с Эвереттом родственники не по крови. Как это возможно?

— Это как-то связано с волком, который нас обращает, — сказал Бастиан. — Волки не чувствуют тонких нюансов крови так, как вампиры, но мне говорили, что что-то в крови меняется после обращения. Ансельм обратил и меня, и Эверетта, так что логично, что наша кровь пахнет похоже.

После этого Изольда замолчала, глядя на Бастиана. Его глаза были красными, на лице всё ещё были следы от слёз. Он выглядел… печальным. Усталым. Словно события последних двух часов высосали каждый последний атом энергии из его костей.

Там было что-то ещё, в лёгкой складке между бровями и изгибе уголков рта. Изольда не была уверена, но это выглядело почти как… тоска.

— Ты скучаешь по этому месту? — спросила она.

Голова Бастиана дёрнулась вверх, словно вопрос удивил его. Он открыл рот, чтобы ответить, затем снова закрыл, его брови сжались ещё теснее.

— Да. — Слово было едва слышным шёпотом, словно он боялся произнести это вслух. — Скучаю.

Одно дело было прикасаться к Бастиану, когда он разваливался на части или когда он просил её, и совсем другое — делать это теперь, когда он был спокоен, но Изольда долго не раздумывая, протянула руку и положила ладонь ему на колено.

— Это нормально — скучать, знаешь, — сказала она ему. — Даже если некоторые из твоих худших воспоминаний случились здесь.

— Были и хорошие воспоминания, — сказал он.

— Да? Например?

— Здесь красиво, когда не глубокая зима. Солнце светит через все окна, так что всё такое… тёплое и золотое. — Его выражение смягчилось, самую чуточку, пока он смотрел на зашторенное окно. — А снаружи — зелень, на много миль вокруг. Трава самая мягкая, какую я когда-либо чувствовал, и мы с Эвереттом бегали и бегали, и бегали часами каждый день. Мы ещё плавали в озере, и вода была такой холодной и чистой, что мы чувствовали себя невесомыми.

И тогда Изольда ощутила — ту же тоску, которая пропитывала голос Бастиана. Она хотела бы прочувствовать это место так, как он — с солнцем на лице часами напролёт, с летним теплом, согревающим её кости.

Но она никогда не сможет. Не так.

— Это звучит прекрасно, — мягко сказала она.

Бастиан потянулся и накрыл её руку своей, поймав её в ловушку под теплом своей ладони.

— Может быть, когда-нибудь я смогу простить Ансельма, и Эверетт простит меня, и я смогу вернуться.

— Я надеюсь, — прошептала Изольда. Это было то, чего она отчаянно хотела для себя с момента своего обращения. Снова иметь возможность вернуться домой.

Бастиан провёл большим пальцем по изгибу её запястья.

— А ты? — спросил он, словно уловил направление её мыслей. — Каким был твой дом до Бладхейвена?

Изольда уставилась себе на колени. Часть её хотела отдёрнуть руку от хватки Бастиана, а другая — та самая, очень, очень глупая часть — не могла вынести мысли о том, чтобы лишиться этой спасательной нити.

— У моей семьи есть поместье к западу от Аальденбурга, — сказала она ему. — Не такое большое, как это, но оно окружено травой и деревьями, и там позади есть ручей, у которого летом я любила читать.

— Ты не была там с тех пор, как обратилась?

— Однажды была. — Изольда сглотнула, когда болезненное и нежеланное воспоминание ворвалось в её разум. — Я пропала на какое-то время, после того как не вернулась домой из Аальденбурга. Моя семья была вне себя от радости, что я жива, пока я не сказала им, что… ну, что я не жива.

Тёплые карие глаза её матери, расширились от ужаса. Душераздирающий крик, который она издала, отступая назад и в спешке опрокидывая чайный столик, чтобы убраться подальше. То, как её отец ворвался в комнату с обнажённым мечом и закричал, чтобы она уходила. Демон, — назвали они её. Чудовище. Выродок.

— В общем, — бодро сказала Изольда, прежде чем жжение в уголках глаз могло стать чем-то худшим. — Я скучаю по тому месту, полагаю, но в Бладхейвене лучше, где люди видят в нас скорее защитников, чем… кровососущих демонов, как, без сомнения, сказал бы Эверетт.

— Мне жаль, что он такой, — сказал Бастиан. Он всё ещё нежно водил большим пальцем по её запястью, и Изольда заставила себя сосредоточиться на этом, а не на сдавливающим в горле чувстве. — И Серафина с Кэлденом тоже. При любых других обстоятельствах я бы выбил им зубы за такое неуважение к тебе и Селене.

— Всё в порядке, — сказала ему Изольда. — Будучи вампиром, я была бы дурой, ожидая от волков чего-то иного.

— Да, что ж. — Рука Бастиана скользнула ниже по руке Изольды, когда они проникли под обшлаг её рукава, кончики пальцев казались горячими на её коже, — Как бы то ни было, я не считаю тебя чудовищем.

Изольда моргнула, глядя на него. Взгляд стал твёрдым и ясным, теперь когда боль ушла, и выражение его лица… будто он мог видеть её насквозь. Будто он понимал её так, как никто другой с момента её обращения. Это должно было шокировать её — то, что из всех людей, Бастиан говорит ей, что она не чудовище, но эти слова из его уст звучали как самая естественная вещь, которую он мог сказать.

Возможно, он был волком, но Изольда тоже не считала его чудовищем. Отнюдь.

Она видела себя в нём. Боль, гнев, тоску по той версии себя, которую кто-то другой убил, к которой она никогда не сможет найти дорогу назад, как бы ни старалась.