— Давай противотанковые гранаты! — крикнул Кравченко, и трое его бойцов бросились к машине с разных сторон.

Один неосторожно попал под огонь танкового пулемета и пал смертью храбрых, почти разорванный пополам очередью. В последний момент он все-таки швырнул гранату, но она, упав впереди танка, только обдала боевую машину осколками. Двоим боевым товарищам погибшего повезло больше. Они благополучно подбежали к танку с противоположной стороны и метнули гранаты точнее. Вторая граната упала под вторую гусеницу танка, сбив и ее, после чего танк уже не двигался. А третья граната попала на крышку моторного отсека. И, взорвавшись, она вызвала полный паралич танкового мотора, из которого повалил уже не дымок, а густой дым. Люк механика-водителя и башенный люк открылись. И немецкие танкисты в горящей черной униформе проворно полезли наружу, поднимая руки. Вот только, никто их в плен брать не собирался…

— Готово! Танк уничтожен! — крикнул Смирнов своим бойцам, поднимая их в новую атаку. — Вперед!

Когда танк выполз из-за ангара, Липшиц вместе с Панасюком залег за штабелем бревен, приготовленных для транспортировки по железной дороге. Второго номера у пулемета только что убили. Молодой парень упал с пробитой головой. Но комиссар, который находился с пулеметным взводом, тут же оказался рядом со старшиной и помогал ему: подавал ленту. Панасюк хлестнул очередью по броне в надежде попасть по смотровым щелям. Но пули не причиняли вреда боевой машине. Танк развернул башню. И его пулеметные очереди прошлись совсем рядом по дереву, выбивая щепки.

— Прижал, гад! — ругался Панасюк, пытаясь огрызаться из своего «МГ». — Не могу высунуться! Сейчас из пушки разнесет!

Но тут в дело вступили расчеты противотанковых ружей, и немецким танкистам стало не до них с Панасюком. Танк повернул башню в другую сторону, пытаясь отбить атаку на свою бронированную тушу, но ему это не удалось. И вскоре Панасюк срезал очередью немецких танкистов, которые повылазили из люков горящей машины.

Но бой продолжался. Липшиц заметил: на крыше барака лежал немецкий снайпер. И целился он не в сторону Липшица, а в Смирнова, возглавившего атаку. Комиссар не думал долго. Он вскинул свою верную «мосинку» и выстрелил. Раз, второй. Снайпер дернулся, выронил карабин, оснащенный оптическим прицелом, сполз с крыши. Попал! Липшиц не знал, куда. Главное — что заставил замолкнуть немецкого стрелка.

Панасюк, увидев это, заорал:

— Вот это да! Меткий выстрел, товарищ комиссар!

— Не болтай, стреляй лучше по охране бараков! — крикнул в ответ Липшиц, снова подавая пулеметную ленту.

К моменту начала боя Горчаков со своей группой уже оказался у железной дороги, где стояли два дзота — бетонные колпаки, прикрывавшие рельсы секторами обстрела с двух сторон. Внутри — пулеметные расчеты, ждущие сигнала тревоги.

— Закладки готовы? — тихо спросил Горчаков у бойца.

Сапер ответил:

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Тогда взрывай!

В дыму и пламени дзоты взлетели на воздух, забросав рельсы бетонной крошкой и кусками арматуры. Второй взрыв — уже на путях: саперы подорвали стрелку.

— Ветка перерезана, — доложил радист Горчакова Ветрову.

Ветров тут же передал сообщение Ловцу, хотя и без того громкие взрывы услышали все, несмотря на продолжающуюся перестрелку.

— Хорошо, — сказал Ловец Ветрову. — Передай им мой приказ. Пусть отходят.

Клавдия работала словно посреди ада. Вокруг нее стреляли, стонали, кричали, умирали. Она не поднимала головы — только оттаскивала, перевязывала, вкалывала обезболивающее.

— Держись, — говорила она раненому десантнику с простреленной ногой. — Сейчас жгут наложу. Потерпи, миленький, потерпи.

— Сестра, — шептал он, бледный, как снег, — не отходи… в глазах темнеет.

— Я здесь, — она затянула жгут, перебивая артериальное кровотечение. — Никуда не уйду.

Рядом Петя Скоморохов, — молодой неопытный санинструктор, которого она все-таки взяла с собой, — возился с парнем, у которого осколком танкового снаряда разворотило бедро.

— Клава, у него кость торчит! — закричал он. — Осколок задел артерию! Кровь фонтаном!

— Жгут! Быстро! И дави! Прижми выше раны!

Петя нажал, но руки у него тряслись. Клавдия оттолкнула его, и сама все сделала.

— Давай ватно-марлевые тампоны и бинты!

Она перетянула ногу, остановила кровь. Раненый потерял сознание — но пульс оставался.

— Жить будет, — сказала она, вытирая руки куском марли. — Оттащи его в сторону за штабель бревен. А я пошла за следующим.

И она снова рванула под пули туда, где в крови бился очередной боец, которому не повезло.

Рекс учуял их сразу — запах вражеских собак, агрессивный, неприятный, с примесью страха и злобы. Три немецкие овчарки, спущенные с цепей и вырвавшиеся наружу из проделанных саперами лазов в колючей проволоке, бежали по снегу прямо в сторону позиции Ловца.

Они были огромными. Их челюсти, наверное, могли перекусить человеческую руку. Натренированные на партизан, на беглых пленных, на запах крови. Рекс не стал ждать. Он бросился в атаку на их вожака — самого крупного кобеля с рыжим ошейником и кривыми ушами, исполосованными шрамами старых драк.

Псы сошлись в поединке возле мерзлых кустов, катаясь по снегу. Клыки их клацали, а рычание смешивалось со скулежом.

— Рекс! — закричал Ловец, подбежав к месту собачьей драки. Он вскинул винтовку, но не решался выстрелить — боялся попасть в своего четвероногого друга.

Псы дрались почти молча, но жестоко. Они хватали и рвали челюстями друг друга. Вожак лагерных собак был старше, сильнее, тяжелее, опытнее. Но Рекс был моложе, хитрее и проворнее.

Он улучил момент — поднырнул под голову врага, вцепился снизу, прокусив горло. Лагерный пес захрипел, забил лапами, пытаясь отбросить противника, но Рекс держал мертвой хваткой, перегрызая артерию. Через несколько секунд вражеский пес обмяк и перевернулся на спину, хрипя и умирая. Остальные собаки не вмешивались. Они замерли, стояли поодаль и наблюдали. Рекс поднялся, отряхнулся. Морда его была в крови — чужой. Он посмотрел на двух оставшихся немецких овчарок, которые остановились в нерешительности, прижав уши.

Они смотрели на него. Он смотрел на них. И медленно, не опуская головы, оскалился — не угрожающе, а утверждающе. Говоря им: «теперь я — вожак стаи». Одна из собак припала к земле, заскулила, перевернулась, продемонстрировав подчинение. Вторая просто заскулила, последовав за Рексом, сразу признав его власть. Обе немецкие овчарки потрусили следом за ним, опустив хвосты.

— Вот это номер, — проговорил удивленный Ковалев. — Ты гляди, он немецких псов в плен взял!

— Не в плен, — поправил Чодо, подходя к Рексу и аккуратно ощупывая его бока — нет ли ран. — Он сделал их своими, взял в свою стаю.

Рекс вильнул хвостом, лизнул руку эвенка, потом подбежал к Ловцу, заглянул в глаза.

«Вожак, — пришла мысль попаданцу. — Они теперь будут слушаться».

«Молодец, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Теперь нас больше».

Десантники ворвались в ржавый ангар, где находилась казарма эсэсовцев, с криком «Ура!», но крик тут же захлебнулся автоматными очередями. Несколько длинных, в полмагазина, — от перевернутых коек, из которых немцы быстро сделали баррикаду. Но со стороны десантников внутрь полетели гранаты. Их «ППШ» работали безотказно. «окопная метла» выкашивала эсэсовцев, которые пытались отстреливаться, падали, ползли в своей крови, пытались стрелять из-под нар. Десантники, ворвавшиеся следом за первыми, добивали тех, кто еще шевелился. Эсэсовцев в плен не брали. Их беспощадно добивали ножами, прикладами, сапогами.

— Не брать пленных! — таков был приказ, и десантура его выполняла четко.

Отдельно стоящий барак с лагерной охраной штурмовали с флангов. Десантники Кравченко зашли с двух сторон, подорвали двери, забросали гранатами темные углы, где засели полицаи с охотничьими ружьями. Взрывы рванули глухо, стены заходили ходуном.