— Звереют оккупанты, — сказал Ловец.

Яковлев кивнул:

— Да. Звереют. Потому и воевать с ними надо по-звериному. Без жалости.

Они помолчали. Костер потрескивал, успокаивая. Но они понимали, что это их последнее затишье перед боем.

А на другом конце колонны, далеко от того костра, где грелись Ловец и Яковлев, майор Васильев в арьергарде строил свой отряд. Недавние военнопленные, одетые в полушубки и валенки, с трофейными карабинами и автоматами, выглядели уже не как изможденные узники, а как настоящие бойцы. В гражданской одежде, пожертвованной им партизанами, небритые, тощие, с воспаленными глазами на регулярное подразделение Красной Армии они, конечно, пока не походили, но в качестве ополченцев вполне были способны поддерживать основные силы в бою.

— Смирно! — скомандовал Васильев, и люди в его отряде замерли.

Он прошелся вдоль строя, заглядывая в лица, проверяя внешний вид и оружие.

— Бойцы! — сказал он, остановившись в центре. — Вы прошли через ад. Вы видели смерть, голод, унижения. Вы выжили. Не сломались. Не предали. Теперь вы снова в строю. Теперь вы бойцы особого сводного отряда. Временного. Но нам оказана честь. Мы будем воевать вместе с десантниками и с бойцами ОСНАЗа НКВД. И потому нужно показать себя с самой лучшей стороны. Поняли?

— Поняли, — ответили десятки голосов. Не хором, не стройно, но искренне.

А майор продолжал:

— Сейчас мы идем в бой. Атакуем в сумерках. Возьмем разъезд, перережем железную дорогу, поможем своим. У каждого из вас есть личный счет к врагу. И вы сможете его закрыть.

— Сможем! — теперь голосов было больше.

Васильев подошел к старшине Шатунову, здоровому мужику, который, несмотря на лагерные мытарства, сохранил и силу, и злость.

— Егор, ты будешь старшим в штурмовом взводе. Возьми самых крепких. Человек тридцать. Пойдете вперед.

— Есть, — Шатунов кивнул, поправил свой трофейный карабин. — Товарищ майор, а эти… — он кивнул в сторону партизан, — они с нами?

— С нами. Яковлев и его люди идут на левый фланг. А десантники Кравченко — на правый. Отряд Ловца заходит с тыла. Мы — отвлекаем немцев по центру. Вперед не лезем. Перестреливаемся с ними с края леса. Атакуем только тогда, когда десантники на флангах пулеметы подавят, а саперы и бронебойщики с танками разберутся. Понятно?

— Сделаем, — уверенно сказал Шатунов.

— Должны сделать, — ответил Васильев, но в голосе его не было такой же непоколебимой уверенности, как у старшины.

Он знал, что такое штурм укрепленного узла немецкой обороны. Знал, что потери будут. И боялся не за себя — за этих людей, которые только что вышли из лагеря, а уже идут в суровый бой. «Ничего, — подумал он. — Иного выхода нет. Надо брать разъезд сходу, иначе немцы подтянут подкрепления и перебьют нас всех из пушек и минометов».

Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, переговорив с Ловцом и сверив часы, вернулся к своему походному штабу. Рядом маячили его командиры взводов — молодые лейтенанты, усталые, но рвущиеся в бой.

— Товарищ капитан, — обратился к нему старший лейтенант Захар Аксаков, — бойцы спрашивают: долго ли еще стоять?

— Спроси у майора Епифанова, — буркнул Кравченко. — Он командует.

— Люди настроены решительно, — доложил политрук 2-й роты по фамилии Рудковский, не то еврей, не то поляк. — Рвутся в бой. Надо бы воспользоваться, пока настрой боевой у всех.

Кравченко посмотрел на него внимательно, проговорил:

— Я знаю, что в бой ребята хотят поскорее. Мерзнуть в лесу долго никому не хочется. Но приказ есть приказ. Ждем, когда смеркаться начнет.

Комиссар кивнул и замолчал. Он понимал, что после череды неудач, когда проваландались в немецком тылу без связи и снабжения, десантники вошли в раж, разгромив лагерь для военнопленных и перебив там всю охрану. Потому и в бой им хочется поскорее, пока боевой кураж не иссяк. К тому же, все предвкушали новые трофеи. Ведь уже поползли слухи, что на разъезде у немцев есть склады с продовольствием и не только.

«На то и десантура, — подумал капитан Кравченко. — Нас для того и готовили, чтобы громить вражеские тылы, а не для того, чтобы замерзать в лесу без всякого толку».

Когда вышли из лагеря, Клавдия шла в середине колонны рядом с санями, на которых лежали медицинские принадлежности. Сани тянула тощая пегая лошадь, которую дали ей партизаны вместе с возницей. То был совсем молоденький партизан, подросток лет пятнадцати по имени Валерка Тюрин. Он, оказывается, выпросил у Яковлева разрешение править санями, чтобы помогать санитарке. Яковлев сначала отказывался, но паренек его упросил. Он явно интересовался медициной.

— Тетя Клава, — спросил он, — а вы много раненых перевязали?

— Много, — ответила она. — Не считала даже сколько именно.

— А это страшно? — снова спросил Валерка.

Клава уточнила:

— Что страшно? Воевать?

— Нет. Раненых перевязывать, — проговорил подросток. — Под обстрелом, под бомбами, наверное, перевязывать страшновато?

— Страшно, — сказала Клавдия честно. — Но, надо обязательно. Все боятся лезть под пули, когда атакуют. Но лезут же, потому что без риска врагов не победить.

— Я бы так не смог, — признался Валерка. — Я стрелять умею. Батя меня научил, когда еще немцы его не убили. А вот перевязывать не знаю, как. Вы меня научите?

Клава кивнула.

— Научу, раз интересно тебе это занятие. А потом уже попривыкнешь. На войне быстро ко всему привыкаешь.

Они замолчали. Валерка бросил взгляд в сторону леса, где между стволами сосен мелькали белые маскхалаты дозорных групп, идущих на лыжах параллельно основной колонне.

— А правда, — снова спросил Валерка, — что у вас в отряде есть стрелки, которые с одного выстрела немцев за километр в темноте валят?

— Чодо, что ли? Или сам Ловец? — Клавдия усмехнулась. — Есть такие. Только не за километр, наверное, а метров за триста.

Валерка сообщил:

— А у нас в отряде тоже меткий стрелок был. Дядя Митя. Егерь бывший, еще царский. Немца с пятисот метров снимал в сумерках. Но его убили в прошлом месяце, когда на заставу напали возле деревни.

— Жалко, — сказала Клавдия. — Таких хороших стрелков всегда мало. Не каждый так умеет.

— Про Ловца много у нас рассказывают. А Чодо ваш — он кто? Сибиряк? — поинтересовался подросток.

Клавдия объяснила:

— Он эвенк. Охотник из тайги. Всю жизнь на зверье охотился до войны.

— Ого! — Валерка восхищенно выдохнул. — Настоящий лесной человек! Я про таких только в книжках читал.

Клавдия улыбнулась.

— Увидишь еще и поближе. Может, познакомлю, если будешь себя хорошо вести.

Несмотря на ранний час, в штабе Абвера в Вязьме не спали. Майор фон Браухвиц стоял у карты и курил. Сигарета за сигаретой, отчего дым висел в кабинете коромыслом. Рядом навытяжку застыл обер-лейтенант Клаус Вернер, который явился с очередными донесениями.

— Операция «Мюнхен» началась, — доложил Клаус. — Наши силы выдвинулись от Починка на Ельню. Теперь партизан, русских десантников и кавалеристов будут давить с двух сторон в районах Ельни и Дорогобужа. 221-я пехотная дивизия первой идет на выручку нашему гарнизону и берет под контроль дорогу Починок — Балтунино с целью ослабить давление противника на Ельню.

— Это хорошие новости, — сказал фон Браухвиц, глядя на карту и не оборачиваясь. — Но вы же знаете, Клаус, что не они интересуют меня сейчас в первую очередь. Что там Ловец и его отряд?

Обер-лейтенант ответил удрученно:

— В этом отношении новости для нас плохие. Все указывает на то, что группа Ловца перед рассветом напала на наш лагерь военнопленных, недавно организованный на вырубках в урочище Пильня. Накануне там русские перебили патруль. А утром лагерь был разгромлен. Оттуда успели передать по радио, что десантники напали из леса неожиданно, что они сходу штурмуют, окружают и близки к успеху. Просили срочно выслать помощь. Сообщили, что многие из охраны лагеря уже убиты.