— За мной! — крикнул Васильев, и ополченцы рассыпались по траншеям, помогая десантникам Кравченко и автоматчикам Смирнова добивать врагов. Через несколько минут первая и вторая линии траншей перед рельсами разъезда были полностью очищены.

Но, оставались еще и траншеи с другой стороны от железнодорожной насыпи. К тому же там, за штабелями шпал в развалинах пакгауза саперы лейтенанта Горчакова все еще держались в окружении. Потому медлить было нельзя.

— Вперед! За Родину! За Сталина! Ура! — раздавались крики со всех сторон.

Ополченцы рванулись вперед. Васильев перебежал рельсы под огнем одним из первых и спрыгнул в траншею с другой стороны путей. Перед ним стоял здоровенный фельджандарм с блестящей бляхой в виде полумесяца на груди. Он перезаряжал карабин. Поняв, что не успевает, жандарм начал замахиваться прикладом.

Старая кавалерийская закваска сработала быстрее мысли — рука майора сжала штык вместо сабли. Один точный и сильный удар острием в грудь под блестящий полумесяц, и немец упал, навсегда затихнув. Потом уже Васильев сообразил, что в подобном окопном сражении лучше все-таки полагаться на пистолет, застрелив из трофейного «Люгера» еще двоих супостатов. А рядом прикладом трофейного карабина здоровенный старшина Шатунов раскроил черепа еще двоим фрицам.

Взяв траншею, ополченцы ринулись на помощь окруженным саперам, сходу пробившись дальше, к руинам пакгауза. В этот момент с севера, со стороны станции Вертерхово, донеслась стрельба. Она быстро переросла в канонаду с пулеметами, минометами и даже танковыми выстрелами.

— Жабо пошел в атаку, — доложил Ветров командиру отряда, слушая эфир. — Он на связи, сообщает: ворвались на станцию, «Северный медведь» с ними. Немцы бегут.

— Передай: мы уже на разъезде. Железная дорога перерезана, — ответил Ловец. — Сейчас ударим с юга на север и возьмем всех немцев, кто тут остался, в клещи.

Жабо, узнав, что разъезд Завальный почти пал, бросил в бой все резервы. Бойцы его партизанского полка, бывшие окруженцы и партизаны, штурмовали станцию Вертерхово с трех сторон. Немцы, зажатые между отрядом Ловца и полком Жабо, начали отступать к лесу.

В это время в лесу, где остались связисты, обозники и эвакуированные с поля боя раненые, бой не прекращался ни на минуту. Немецкие лыжники, эсэсовцы из зондеркоманды «Штайн-3», — те самые, что пытались обойти обоз с фланга, как только основные силы отряда ушли вперед, — не прекращали натиск. Они засели на заснеженных деревьях, за промерзшими кустами, за камнями и буреломами, стреляя достаточно метко.

Чодо Баягиров держал оборону вместе с комиссаром Липшицем, стараясь изо всех сил. Такого напряженного боя до этого у него еще никогда не было. Противник, казалось, таился повсюду, рассредоточившись по лесу. Они с Липшицем стреляли по очереди. Чодо — из винтовки с оптикой. Липшиц — по старинке, из «мосинки» без специального прицела, но уверенно попадая по целям даже при плохом освещении.

— Слева, за сосной, — сказал Чодо тихо, заметив движение краем глаза.

— Вижу, — ответил Липшиц, щурясь в темноту, которая снова наступила, как только немцы перестали пускать свои осветительные ракеты так часто.

Липшиц осторожно сменил позицию, перекатился за мерзлыми кустами и выстрелил. Из-за сосны вывалился очередной труп.

— Десятый, — сказал эвенк, когда еще один немец после его выстрела выронил карабин и сполз по стволу.

— Восьмой, — ответил Липшиц, подстрелив врага, пытавшегося обойти их справа. — Сколько же их еще здесь?

Клавдия снова работала в ледяном аду. Раненые лежали везде — в траншеях, за брустверами, в воронках. Осколки, пули, ожоги, переломы…

— Терпи, милый, — говорила она, перевязывая очередному десантнику рану. — Терпи.

— Сестра, — шептал он, — я умираю…

— Не умирай. Не время еще, — подбадривала она. — Надо дожить до победы. Всего три года осталось до Берлина…

Она осеклась. Сболтнула лишнего, потому что знала точно. Ловец сказал ей. Скоморохов, молодой санинструктор, работал рядом. Он посмотрел как-то странно, наверняка, слышал. Но, она решила, что, если спросит, то скажет, мол, несла всякую ерунду, лишь бы успокоить раненого. А Скоморохов делал успехи. Он уже не боялся крови, не отворачивался от ран. Руки его двигались быстрее, увереннее — научился парень кое-чему у Клавдии. Да и стыдно ему стало перед ней, что ничего не умеет. Вот за ум и взялся. Но без нее он бы, конечно, не справился.

— Клава, у этого живот разворочен, кишки на снег выпали. Что делать? — спросил он.

Она отвечала:

— Сейчас. Я помогу.

И она помогала, чем могла. Собирала кишки, приматывала бинтом к распоротому животу, звала своих помощников, молодых парней, которые оттаскивали на волокушах раненых в лес к обозу. Перевязав очередного раненого, она переползла под огнем к другому, потом — к следующему.

Вернувшись в очередной раз к саням с ранеными, она обнаружила, что Рекс, которого она на последнем привале перед боем гладила, кормила трофейной тушенкой и поила чаем из своей кружки, лежит в стороне в резервных санях, закрыв глаза, и не шевелится. Она заметила пса, только когда подбежала к этим саням за новыми бинтами.

— Что с ним? — спросила она у юного партизана Валерки Тюрина, который присматривал за эвакуированными ранеными и за санями, пока взрослые санинструкторы работали на переднем крае.

— Контужен наш Рекс, — ответил Валерка. — Пришел сюда, шатаясь. Вырвало его. Теперь не ест, не пьет, не встает. Глаза иногда открывает, но не смотрит ни на кого.

Клавдия подошла к саням, потрогала пса за ухо. Пес слабо пошевелился, но не поднял головы.

— Рекс, — сказала она ласково, — ты только держись. Коля скоро из боя вернется. Он тебя вылечит.

Она не училась ветеринарии, но все-таки была медиком, потому внимательно осмотрела раны на собаке. На боках обнаружились укусы, оставленные другой овчаркой. Но, ничего более серьезного не нашлось.

— Валерка, наш десантный пес после взрыва мины все-таки, похоже, схватил сотрясение, — сказала Клавдия. — Поручаю тебе его. Не отходи ни на шаг. Укрой попоной, как следует, чтобы не замерз.

— Сделаю, теть Клава, — ответил крестьянский паренек.

И тут по веткам вокруг них защелкали пули. К обозу сквозь лес прорывались эсэсовцы.

Лес вокруг обоза быстро превратился в поле боя. Белые маскхалаты эсэсовских лыжников мелькали между стволами, как призраки. Они не орали, не стреляли длинными очередями наугад, а били из карабинов и из автоматов экономно. Редкими, но точными выстрелами и короткими выверенными очередями по два-три патрона. Профессионально. Четко. Без лишней суеты. Если их раненые и кричали что-то, не в силах сдерживаться от боли, то не по-немецки.

Финны, — мелькнуло в голове у Липшица, когда он увидел в очередной вспышке света от немецкой осветительной ракеты, как один из нападающих ловко залез на ель, быстро укрывшись среди развесистых еловых лап. Только финская школа зимней войны предусматривала подобную лесную тактику.

— Мать вашу! — заорал партизанский пулеметчик Кузьма, вскидывая свой «дегтярь». — Сейчас я вам задам жару!

Но только он начал пристрелку, как вражеская пуля сбила ветку справа от него. Вторая — слева впилась в ствол елки. Третья легла точно в грудь. Кузьма дернулся, выронил пулемет, упал на спину, глядя в темное небо пустыми глазами.

— Кузьма! Я иду на помощь! — закричал Валерка Тюрин, сидевший в санях с ранеными. Парень дернулся было к нему, схватив «трехлинейку» какого-то раненого, но Клавдия удержала его за воротник.

— Сидеть! — рявкнула она, встряхнув паренька. — Не высовывайся!

Лицо у нее было белое, но не от страха — от злости. Свой «Вальтер» она уже достала из кобуры, проверила, сняла с предохранителя.