Финнов было много. Они уверенно двигались среди лесных теней в темноте, разбавляемой лишь вспышками света от осветительных ракет, запускаемых за лесом над железной дорогой. Враги проворно перемещались на лыжах, обходили, давили числом. Они казались опытными и бешенными. Где-то справа еще держались стрелки-охотники, вроде Чодо и Липшица. Центр обоза прикрывали два партизана с ручным пулеметом и с автоматом. Они огрызались короткими очередями, не давая врагам взять обоз в клещи. Слева отстреливались двое связистов. Раненые, кто мог держать оружие, стреляли по врагам с саней.

— Валерка! — крикнула Клавдия, перезаряжая пистолет. — Лежи с ранеными в санях! Не высовывайся!

Пацан не ответил. Она повернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз. Валерка Тюрин лежал на снегу возле саней, раскинув руки. Рядом валялась трехлинейка. Пуля вошла ему в лоб, вышла затылком, оставив на белом снегу кровавую отметину.

— Валерка… — прошептала Клавдия.

Он смотрел в небо. Совсем еще мальчишка. Он просил научить его перевязывать раненых. И вот — сам лежит мертвый. И никакими перевязками уже не поможешь. Она не успела заплакать. Не успела даже осознать.

И только она отвлеклась, как кто-то тяжелый, злой, огромный выскочил из-за соседнего дерева. В неверной светотени от осветительных ракет Клава заметила только перекошенный рот финского парня, когда выстрелила. Но, пуля только вышибла карабин из его рук, расщепив приклад. Враг остановился лишь на мгновение, потом кинулся вперед, сбил ее с ног, прижал к земле, схватил за горло, вдавил в снег. Свободной рукой он уже выхватил нож.

Она рванулась, хрипя. Но рукоять «Вальтера» все еще была в ее правой руке. Клавдия вдавила ствол в живот врага, нажала на спуск. Противник, получив пулю в кишечник, забился, зарычал, но не отпускал. Нож неумолимо опускался к горлу девушки. Она пыталась сдержать его левой рукой изо всех сил, но ее женских сил явно не хватало, а враг давил. Чувствуя, как горячая кровь льется из раны прямо на нее, Клавдия развернула пистолет в правой руке стволом к грудной клетке и снова выстрелила. На этот раз пуля пробила врагу сердце. Он дернулся и обмяк, навалился всей тяжестью, прижав девушку к земле. Последним усилием он сумел оцарапать ножом ей шею, но не сумел убить. А она сумела.

Клавдия вылезла из-под трупа, не помня себя. Вся в чужой крови, руки трясутся, в ушах звон. Она встала на ноги — и в очередной вспышке осветительной ракеты увидела страшную картину. Комиссар Липшиц стоял на коленях в нескольких метрах от нее над тремя трупами вражеских лыжников в окровавленных маскхалатах. В левой руке — дымящийся «ТТ». Правая — висела плетью. И весь его белый комиссарский полушубок справа был черным. Не от грязи — от крови. Липшиц смотрел на нее из-под длинной раны на лбу, где пуля прошла вскользь над бровями. Кровь стекала по его лицу, глаза были мутными, а кожа выглядела бледной, как мартовский снег. И он словно бы не узнавал ее. Видимо, от болевого шока…

— Комиссар! — закричала Клавдия, кинувшись к нему. — Очнитесь!

Ее санитарная сумка осталась возле саней, но в карманах телогрейки Клава нашарила бинты и пузырек йода. Руки у нее тряслись, плохо слушались, бинты падали в снег. Она материлась сквозь слезы и никак не могла взять себя в руки.

Занявшись привычным делом, Клавдия все-таки немного успокоилась. Перевязала комиссару лоб. Затем разрезала одежду и разобралась, что второе ранение не в плечо, а в правую сторону груди под ключицей. Такую рану жгутом не перетянуть. Она наложила повязку — давящую, толстую, прямо на рану. Ткань быстро пропитывалась кровью, но хоть что-то, чтобы приостановить кровотечение. Комиссар сидел, привалившись к березе, дышал часто.

— Жить буду? — спросил он одними губами.

— Будете! — пообещала Клавдия.

Бой вокруг обоза не утихал. Партизан с пулеметом больше не стрелял. Видимо, у него закончились или патроны, или жизнь. Слева отчаянно тарахтел «папаша» — там еще держались двое связистов. Но финны обходили и их. Чодо подобрал возле трупа автомат и стрелял короткими очередями, меняя позиции, переползая от дерева к дереву. Левое плечо болело адски, но автомат он держал в правой руке. Троих он уложил точно. Сколько всего за бой — уже не помнил. Счет сбился.

Радист Коля Соколов наконец-то с пятой попытки вогнал диск в своего «папашу». Он прицелился в белую фигуру, которая перемещалась между деревьями, и нажал спуск.

Очередь ушла мимо. Вторая тоже ни в кого не попала, лишь сшибла мерзлые ветки с кустов подлеска.

— Твою мать! — заорал Коля и вдруг почувствовал, как его дернуло за левый рукав. Пуля порвала шинель, поцарапала руку, но не задела сильно.

Он упал в снег, перекатился за мешки и снова нажал на спусковой крючок. Теперь попал точно. Финн, который в него стрелял, дернулся и упал возле дерева напротив.

— Есть! — заорал Коля. — Сдохни, гад!

А его напарник Рома Шевцов занимался в это время другим: продолжал вызывать помощь.

Вскоре что-то изменилось, вражеские лыжники уже не напирали, не пытались пробраться вплотную к обозу, а ограничивались стрельбой издалека. А из леса со стороны разъезда донеслись долгожданные звуки — крики «Ура!», пулеметные очереди на подавление, матерная ругань.

— Свои! — заорал кто-то из оставшихся в живых партизан охраны обоза. — Наши идут!

Это десантники, высланные на подмогу к обозу, развернули два лыжных взвода и прочесывали лес. Их «папаши» сметали оставшихся финнов беглым огнем. Уцелевшие враги, поняв, что русские их обходят превосходящими силами, начали отступать. Не панически — дисциплинированно, перебежками, прикрывая друг друга. Они уходили в ночной лес, оставляя в снегу своих и чужих.

Когда последних врагов отогнали десантники продолжив преследование уже поодаль у болота, возле обоза развели костер. Пламя подсвечивало поле боя. Повсюду в промерзлом лесу лежали трупы и виднелись пятна крови на снегу. Валерка Тюрин, накрытый плащ-палаткой, лежал рядом с санями. Комиссар Липшиц, — очень бледный, но живой, — сидел в санях рядом с Рексом, который так и пролежал без движения весь бой, но тоже был жив. Шальные пули пса не задели. Чодо — перевязанный, со сломанной левой ключицей и левой рукой, зафиксированной перевязью, сидел на бревне и курил самокрутку, глядя на огонь костерка.

Клавдия Иванова стояла у саней и смотрела на свои руки. Они все еще дрожали.

— Валерку похороним, — сказала она тихо. — С почестями, как настоящего воина.

Ловец не собирался атаковать в лоб. Он повел группу на лыжах в обход через лес, обходя по широкой дуге высоту 209, с которой немецкая батарея вела огонь по занятым траншеям возле разъезда. Снаряды рвались где-то там возле рельсов, взметая фонтаны мерзлой земли и снега. Когда только входили в лес от разъезда, осколки еще свистели над головами, сбивая ветки с деревьев. Но, чем дальше они углублялись в чащу, тем больше лес глушил разрывы, делая их отдаленными и не опасными.

— Быстрее! — шепотом скомандовал Смирнов, который вел штурмовиков следом за Ловцом с его снайперами и разведчиками Ковалева.

Они вышли к речке Баскаковке ближе к деревне Селище и перебежали речное русло по льду в тот момент, когда немецкие артиллеристы, видимо, готовили орудия к очередному залпу и не запускали осветительных ракет. Оказавшись на противоположном берегу, они прошли перелеском уже по направлению к самой батарее, выйдя к ней в тыл незамеченными. Немцы снова начали пускать ракеты. А потом и пушки вновь заговорили после кратковременного молчания.

В бинокль Ловец увидел причину задержки. Оказывается, у батареи кончились снаряды, и обслуга тратила усилия на то, чтобы подвозить их от склада боеприпасов, который находился за обратным скатом возвышенности. После недавнего снегопада дорогу не успели расчистить, первые сани с лошадью, не слишком тяжело нагруженные снарядными ящиками, прошли на подъем, а два грузовика «Опель», груженные под завязку, наглухо застряли в снегу. И солдаты бросились толкать их.