— А пленных кормить чем? — спросил вдруг кто-то.

— Баландой лагерной, — усмехнулся один из освобожденных военнопленных. — Пусть поедят то, чем они нас кормили. Вот и узнают, каково это.

В это время пленные немцы, убирая трупы на станции при свете костров, косились на груды трофеев. Кто-то вздыхал, кто-то отворачивался.

Жабо приказал пока пленных не трогать.

— Пусть работают, — сказал он. — Копают и таскают. А потом особый отдел с ними разберется.

Один молодой немецкий солдат, глядя, как довольные десантники тащат ящики с тушенкой, даже заплакал.

— Что, гад фашистский, жалко жратву стало? — спросил его конвоир-ополченец, не надеясь на ответ.

— Я понимать русский, — ответил тот коряво, но понятно. — Я себя жалеть. Не хотеть воевать.

— Зачем же ты тогда приперся к нам, морда фрицевская? — огрызнулся ополченец, но бить пленного не стал.

— Этого отдельно. Раз он русский понимает, то назначим переводчиком для пленных, — приказал Яковлев. — Будем через него им задания давать, что надо делать.

Трупы своих пленные немцы убирали весь остаток ночи. Им объяснили задание через переводчика, выдали лопаты и приказали хоронить павших соотечественников в широком окопе, прорытом для танков между станцией и разъездом. И они кое-как справлялись. Одни таскали мертвых с путей и от вагонов, другие отвозили к кладбищу на волокушах. Потом менялись. Мертвецов складывали на дно окопа, засыпая комьями мерзлой земли и снегом.

— Быстрее! — покрикивал конвоир. — А то скоро рассвет, налетят самолеты, и вам, фрицы, достанется от своих же.

Немцы торопились. Они тоже не хотели попасть под бомбежку. Попав в плен к русским, они чувствовали себя не так уж и плохо, радуясь тому, что война для них уже закончилась, и они все-таки остались живы, хоть и сдались.

Когда разъезд Завальный и станция Вертерхово были взяты под полный контроль, небо снова затянуло облаками. На рассвете начал падать пушистыми хлопьями снег почти без ветра. Летной погоды не ожидалось, и это всех успокоило.

Люди сидели у костров, грелись, ели трофейную тушенку, пили чай с шоколадом. Кто-то чистил оружие, готовясь к новому дню войны. Многие уже спали, устроившись у огня и накрывшись плащ-палатками.

В это время три майора, — Епифанов, Жабо и Васильев, — а также капитан Кравченко, собрались на оперативное совещание в уцелевшем крыле станционного здания.

— Железная дорога у нас в руках, — сказал Жабо, водя пальцем по карте при свете керосиновой лампы. — Немцы не смогут перебрасывать резервы в этом направлении.

— Трофеев много. Теперь хватает не только оружия, но и продовольствия, — добавил Кравченко. — Есть возможность организовать прочную оборону на этих позициях и продержаться пару недель.

— Да, мы пока закрепимся здесь, — поддержал Ловец. — Очень важно хорошо укрепить высоту 209. Она господствует над всей местностью. Немцы обязательно попытаются отбить разъезд и станцию, а наши позиции на холме помешают. У нас теперь есть артиллерия. Встретим, как надо.

— И трофейные зенитки хорошо бы поставить на боевое дежурство, — заметил майор Васильев.

— Если мы успеем взять Заячью гору с тыла до наступления с фронта, то немцы не смогут укрепиться так, чтобы прорыв стоил нашим огромных жертв. — сказал Ловец.

— А сил хватит, чтобы эту гору взять? — спросил Кравченко.

Ответил Жабо:

— Хватит. У нас теперь есть оружие, боеприпасы, продовольствие. И главное — люди, которые верят в победу.

— За день все разведаем, — сказал Ловец. — А к вечеру по результатам подготовим штурм.

— Тогда — по рукам, товарищи командиры, — сказал Жабо. — А сейчас надо организовать бойцам отдых. Пусть поспят, пока вражеские стервятники не налетели. Да и нам самим надо бы немного отдохнуть.

Когда пришла весть, что станция и разъезд взяты, Клавдия занималась привычной работой, перевязывая раненых вместе с санинструктором Скомороховым возле костра. Чодо с перевязанной ключицей, но с автоматом в здоровой руке, держался чуть поодаль, охраняя их на всякий случай.

Клавдия в очередной раз возвратилась к резервным санитарным саням за перевязочными материалами. И Рекс, которого она позвала, услышав знакомый голос, открыл глаза, поднял голову и лизнул ее руку.

— Живой? — спросила Клавдия. — Отогрелся немного от костра?

Пес чуть заметно вильнул хвостом.

— Валерку убили, — сказала она ему. — Я думала, что и ты умираешь. Но теперь вижу, что получше тебе. Ничего, мы тебя выходим. Осколки каким-то чудом тебя не задели. Значит, судьба тебе жить. А это просто контузия.

Она налила в миску теплой воды, прокипяченной на костре для медицинских целей, но уже остывшей, поднесла к морде пса. Рекс пил долго, с трудом, но пил.

— Молодец, — сказала она. — Молодец, дружок. Потихоньку выздоровеешь. Вот твой хозяин вернется, и сразу очухаешься.

Она гнала от себя мысли о Ловце, не зная, жив ли он? Ее волновало, почему он не возвращается? Почему оставил ее с обозом, приказав не высовываться на передний край, где она могла бы принести больше пользы? Ее мучили все эти вопросы, но, вроде бы, никто не приносил дурных вестей о Ловце. Наоборот, радисты сообщили, что Ловец взял высоту и захватил немецкие пушки. И Клава не понимала, почему же он не возвращается, хотя бы не к ней, а к своей верной собаке?

Тут по рации передали обозу приказ выдвигаться к станции. Прислали и лошадей. Еще две клячи для обоза. И, погрузив раненых на сани с помощью десантников, Клавдия, поехала с обозом на новое место.

Несмотря на приказ отдыхать и на то, что все ужасно устали, многие бойцы не спали. Партизаны, десантники, ополченцы из бывших узников — все они смешались, сидели у костров, делились трофейными сигаретами и консервами. Кто-то рассказывал о своем, кто-то слушал, кто-то просто молчал, глядя на огонь.

— А вы откуда? — спросил молодой десантник у партизана с окладистой бородой.

— А мы здешние, — ответил тот. — Из Глухово. Немцы избу сожгли, семью убили. Ушел в лес, людей собрал. Теперича у Жабо в полку воюем.

— А мы из-под Москвы, — сказал десантник.

— Так мы с вами соседи получается, — усмехнулся партизан. — Воевать вместе будем.

— Вместе уже и воюем, — согласился десантник.

Ополченцы майора Васильева, — бывшие узники немецкого лагеря, — сидели отдельно. Они еще не отошли от плена, не привыкли к свободе. Но когда партизаны предложили им разделить трапезу, не отказались.

— Держите, — сказал какой-то старик, протягивая банку тушенки. — Ешьте, набирайтесь сил. Воевать еще много.

— Спасибо, — ответил старшина Шатунов, вскрывая банку ножом. — Спасибо, братцы.

А старшина из окруженцев, которого все называли по фамилии Корнеев, разливал трофейный спирт по кружкам.

— По сто грамм, — сказал он. — За победу!

— За победу! — повторили все.

Выпили. Кто-то закашлялся, кто-то из бывших узников вытер слезы — спирт пробрал до печенок после долгого воздержания. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел и смотрел на других. Но все чувствовали — это момент единения. Момент, когда забываются все различия по национальностям и землячествам. Остаются только люди, которые вместе воюют, вместе страдают и вместе стараются победить.

Медики, пришедшие с отрядами Жабо, развернули полевой госпиталь в одном из уцелевших домов деревни Вертерхово, находящейся недалеко от станции. Раненых свозили после боя со всей округи — из траншей, из леса, с высоты возле Баскаковки, с разъезда Завального.

Клавдия, несмотря на ужасную усталость и желание спать, довезла раненых и проследила, чтобы комиссара Липшица срочно прооперировали. Липшиц всю дорогу пролежал в санях без сознания, но пульс был ровным. Пуля вошла под ключицей, прошла рядом с артерией, но не повредила ее. А вышла между позвоночником и лопаткой.