Клавдия устало кивнула.

— Ладно. Поверю на слово.

Она допила чай, встала, повела их в барак, где лежали раненые. Там Клавдия дала указания:

— Работайте, как работали. Все трое. Потапов — за старшего в лазарете. Нужно будет быстро осмотреть всех освобожденных, определить годных к дальнейшей службе. Раненым, тем, кто может идти — помочь выстроиться в колонну. Тем, кто не может — организовать волокуши. Я оставлю вам половину своих медикаментов, запасной комплект инструментов и перевязочный материал.

— А вы? — спросил Потапов, глядя на ее уставшее лицо.

— А я — с отрядом, — ответила Клавдия. — Мы идем дальше.

Фельдшер спросил:

— Как же мы без вас? Немцы снова нас здесь в плен возьмут. Или убьют.

Она объяснила:

— Скоро сюда подойдут партизаны. Вас и раненых заберут с собой в лес. Ветров с ними уже связался.

Павел Ветров сидел на каком-то ящике, расположив рацию перед собой еще на одном — из-под минометных мин. Антенну на скорую руку подняли повыше, закрепив на одной из пулеметных вышек. Помощники, двое молодых связистов из его взвода, — Щукин и Горелов, — уже растянули провод, как надо. Ветров сверился с часами и с новыми таблицами частот и позывных, выданными ему Угрюмовым перед рейдом. Он включил рацию за пару минут перед сеансом связи, чтобы лампы внутри аппаратуры успели разогреться и выйти на устойчивый тепловой режим. И, в то же время, чтобы не тратить заряд батарей на большее время работы рации.

Ветров покрутил настройки, поймал волну. В наушниках шипело и трещало, но что-то пробивалось далеким голосом:

— … «Кречет»… «Кречет», я «Беркут»… Прием…

— Есть! — Ветров оживился, подкрутил настройку, проговорил в микрофон. — «Беркут», я «Кречет». Слышу вас!

«Беркут» — таким был новый позывной Жабо, того самого майора НКВД, который командовал партизанским полком. Ветров регулярно связывался и с ним, не только с Казанкиным и с Угрюмовым. Через Жабо шла связь с партизанами, потому что его штаб партизанами в этих местах и командовал.

— «Кречет», как вы? — спросил связист из штаба Жабо.

Ветров ответил условленным голосовым шифром:

— Успешно. Точка под контролем. Ждем вашу посылку.

— Понял вас, «Кречет», — ответил радист Жабо. — Ждите. Примите сообщение: Альфа. Два. Три. Повторяю: Альфа. Два. Три.

— Принял.

— Конец связи.

Голосовой шифр в конце означал, что помощь идет. Ветров подозвал Щукина, приказав ему:

— Беги, передай майору Епифанову, что обоз с партизанами будет здесь через два-три часа.

«Хорошо, что есть связь, — подумал Ветров. — Без нее мы бы в этих лесах пропали, как слепые котята».

И тут в небе загудело. Сначала звук был далеким, едва различимым — как гул пчелиного роя за горизонтом. Но он нарастал, становился плотнее, тяжелее, неумолимее. Это был гул смерти, летящей на крыльях с черными крестами.

— Воздух! — заорал первым пулеметчик из взвода Панасюка, поставленный дежурить на вышку.

По всему лагерю командиры орали команды:

— Рассредоточиться! Залечь! Быстро!

Немецкие самолеты подлетали вместе с рассветом. Солнце только-только вылезло из-за леса, окрасив снег в розоватые тона, а летчики люфтваффе уже использовали этот момент. «Юнкерсы-87» заходили со стороны востока, чтобы целиться в них зенитчикам против солнца было сложнее. Впрочем, в лагере имелись лишь пулеметы на треногах. А зенитных пушек не было.

— Проклятые «лаптежники»! Сейчас вы у меня получите, мать вашу! — ругнулся Панасюк, когда над лесом пронеслась первая пятерка «Юнкерсов».

Подпустив вражеские самолеты поближе, он скомандовал:

— Огонь!

Пулеметы его взвода били, казалось, отовсюду — с дозорных вышек, с крыш бараков, со штабелей бревен, с захваченных железнодорожных платформ. Трассеры резали небо, пытаясь достать вражеские машины, но те уходили слишком высоко. Тем не менее, увидев перед собой плотный огонь с земли, пикировщики все-таки не решились пикировать, ограничившись бомбометанием по площадям.

— Выше берите, выше! — орал Панасюк своим пулеметчикам, но сам понимал — бесполезно.

Самолеты набрали высоту, развернулись, заходя на боевой курс. И оттуда, с приличной высоты, полетели бомбы. Некоторые падали в стороне от лагеря. Но какие-то все же наносили урон. Одна упала в паре десятков метров от барака охраны, где лежали раненые. Взрыв выбросил в небо фонтан снега, щепок и кусков мерзлой земли. Ударная волна прокатилась по лагерю, сбивая с ног тех, кто не успел укрыться.

— В укрытия! — кричал Ловец.

Но настоящих укрытий в лагере не имелось. Только ров, который немцы заставили выкопать заключенных, чтобы сбрасывать туда мертвых. Тех, кто умер в лагере, или кого расстреляла охрана. А тонкие стены бараков бомбы разносили в щепки.

Еще одна бомба упала в тридцати метрах от цейхгауза. Взрывом выбило дверь, разметало бревна, но детонации ящиков с боеприпасами не произошло.

— Там мины для минометов могут взорваться! Уходите от цейхгауза! — кричал майор Васильев своим ополченцам.

Люди бросились врассыпную, падая в снег.

Быстро появились и новые раненые, которых настигли осколки бомб. Они не могли идти, только ползли, оставляя за собой кровавые следы на снегу.

Клавдия, находившаяся возле лазарета, бросилась вперед.

— Помогите! — кричала она, подхватывая раненого десантника с оторванной ногой подмышки и оттаскивая его в сторону неглубокой канавы, чтобы там как следует перевязать. — Быстрее!

К ней на помощь пришел Скоморохов. А Потапов, Шалимов и Харитонов бросились к другим раненым. Старый фельдшер кряхтел, но тащил парня с пробитой грудью, не обращая внимания на ревматизм и ноющие колени. Шалимов и Харитонов вытащили двоих из-под завала — молодых бывших узников, которые не успели отбежать.

— В канаву! — командовал Потапов. — Живей!

На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть. Одна бомба угодила прямо в лазарет, где стояли нары. Дерево разлетелось в щепки, снег вокруг почернел от копоти. Те, кто был внутри, — а там оставались тяжелораненые, которых не успели вынести, — погибли мгновенно.

— Пять человек сразу, — прошептал фельдшер, глядя на дымящуюся воронку, образовавшуюся на том месте.

Он не договорил. Еще одна бомба упала метрах в пятидесяти, и его отбросило взрывной волной, уронив на мерзлую землю.

— Жив, Палыч? — заорал Шалимов, подбегая.

— Жив, — ответил фельдшер, помотав головой. — В ушах звенит только.

Они отползли за штабель бревен. Осколки бомб, падающих поодаль, эти большие штабеля, приготовленные для транспортировки по железной дороге, насквозь не пробивали. И эти бревна, сложенные вместе, спасли несколько десятков жизней.

Бомбардировка продолжалась целый час. На смену первым пяти самолетам прилетели еще шесть, потом три раза по три. Каждая волна бомбежки приносила новые разрушения, новые смерти, новых раненых.

Панасюк, который не переставал стрелять, наконец добился своего. Его очередная длинная очередь из трофейного «МГ» установленного на треноге, достала один из «Юнкерсов», когда тот неосторожно снизился для более прицельного бомбометания. Двигатель задымил, самолет дернулся, завалился на крыло, попытался уйти в сторону, но не успел. Он рухнул в лес примерно в километре от лагеря, взорвавшись при ударе о верхушки сосен огненным шаром.

— Есть! — злорадно заорал Панасюк, вскидывая кулак. — Так вам, гады!

Пока земля ходила ходуном от разрывов, а над лагерем кружили «Юнкерсы», бросая бомбы и увиливая от пулеметных очередей с земли, комиссар Липшиц пробрался в ангар и оказался там среди трупов. Он не обращал внимания на бомбежку. Уши заложило еще после разрыва той бомбы, которая отшвырнула его взрывной волной на снег. Ему повезло, что почти все осколки пролетели мимо. Царапнул только один. Кровь текла у комиссара из-за левого уха, но он не чувствовал боли — только слышал звон, монотонный и надоедливый, как назойливый комар.