Врагов в лагере уничтожили всех. Но и своих потеряли во время штурма. Среди десантников капитана Кравченко — восемь убитых, пятнадцать раненых. В отряде Ловца — двое убитых, пятеро раненых.

Когда всех попавших под пули или осколки перевязали и разместили внутри барака охраны, в котором имелась печка, Клавдия Иванова, уставшая, с пятнами крови на маскхалате, вышла на воздух и присела на бревно.

— Есть будешь? — спросил подошедший санинструктор Петр Скоморохов, ее помощник, протягивая девушке немецкие галеты и кружку с чаем.

— Да, надо бы поесть, — ответила она. — Только спать хочу больше, чем чаи гонять.

— Поспи. Я покараулю, — предложил парень.

— Нельзя. Раненые ждут. Еще и всех освобожденных надо осматривать. У многих обморожения и раны. Кто меня сменит?

Скоморохов ответил:

— Так вон, среди них есть фельдшер и два санинструктора.

Она сказала усталым голосом:

— Ну, раз так, то давай их сюда. Посмотрим, что за медработники.

Они сидели в стороне от бараков — трое, сбившиеся в кучу, как озябшие вороны. Дмитрий Потапов, пожилой фельдшер с Урала в рваной телогрейке, и двое молодых — Сергей Шалимов и Василий Харитонов, оба в рваных шинелях с воспаленными глазами и обмороженными ушами.

Потапову недавно исполнилось пятьдесят. Он служил в санитарном поезде еще в Первую мировую, потом в Гражданскую, потом демобилизовался, работал в районной больнице. В сорок первом попросился на фронт добровольцем. В военкомате поначалу не хотели брать, считали староватым, но все-таки взяли. Потом его часть попала в окружение под Вязьмой в октябре, и он оказался в этом лагере. Здесь его унижали не так сильно, как остальных — немцам нужен был фельдшер для лечения узников, хотя лечить было нечем. Оккупанты не давали ни бинтов, ни лекарств, ни даже йода. Только какая-то рванина для перевязок, да кипяток.

Шалимов и Харитонов были совсем молодыми. Одному восемнадцать лет, второму — девятнадцать. Оба призваны в сорок первом, оба прошли краткие курсы санинструкторов, оба попали в плен под Вязьмой. В лагере их заставили работать в лазарете для пленных вместе с фельдшером, если эту дощатую конуру с земляным полом и щелями в стенах можно было назвать лазаретом.

Они проявляли чудеса изобретательности. Не имея специальных медицинских инструментов, вытаскивали пули и осколки самодельными. Ампутировали отмороженные пальцы без всякой анестезии, зашивали раны нитками, выдернутыми из одежды. И ни разу не сломались морально — потому что, если медицинский работник ломается, его пациенты умирают.

— Слышь, Дмитрий Палыч, — прошептал Шалимов, глядя на снующих повсюду десантников через щель в стенке лазарета, когда штурм только начался, — это точно наши? Не немцы в маскхалатах?

— Наши, — подтвердил Потапов, тоже заглянув в щель. — Немцы своих эсэсовцев и полицаев не расстреливают.

Поняв, что это все-таки свои дошли до лагеря, затерявшегося в лесу, все трое приободрились. Бой вышел скоротечным, и когда уже все закончилось, как раз рассвело. Они выбрались наружу и обсуждали происходящее.

— Вон тот, с собакой, пожалуй, их командир, — заметил Харитонов. — Указания всем дает. Овчарка у него немецкая, и здешние две ее боятся, даже не лают. Вон как хвосты поджали. Видели?

— То умная собака, служебная, — ответил Потапов. — Видать, переучили. А эти две сучки здешние просто подчинились этому кобелю, потому и молчат пока.

— А вон там у караулки, по-моему, комиссар бродит с пистолетом в руке, — заметил Шалимов. — Немолодой, еврейской наружности, а тоже пришел с десантниками на лыжах.

— Комиссар — он и есть комиссар, — буркнул Потапов. — Там без разницы, сколько лет и какой национальности. Лишь бы идея в голове сидела правильная.

Он замолчал, потирая левую руку, которая плохо сгибалась после старого ранения, полученного еще в Гражданскую, а теперь еще и разболелась на холоде. Тут какой-то человек из освобожденных узников, назвавшийся майором кавалерии Васильевым, начал призывать остальных вступать в его партизанский отряд, чтобы мстить немцам. Шалимов вздохнул, Харитонов зябко передернул плечами. Им не хотелось воевать в холодном мартовском лесу. Трое медиков ждали своей участи.

Тут к ним подошел плотно сбитый высокий и широкоплечий старшина с немецким пулеметом на плече и весь в пороховой копоти. То был Панасюк.

— Эй, косомордые, чего сидим на завалинке? — сказал он, ругнувшись. — Вы, говорят, медики?

Потапов поднялся, опираясь на палку — ноги у него страдали, колени болели от разыгравшегося на холоде ревматизма.

— Так точно, товарищ старшина. Фельдшер Потапов, призван в сорок первом, попал в окружение в октябре, потом — в плен…

— Ладно, ладно, — перебил Панасюк. — Разберемся, как в плен попали. Но не сейчас. Там, — он махнул рукой в сторону барака охраны, где дымила печка, — начальство вас зовет. Наша старшая по медицине. Клавдия Иванова. Она строгая. Не перечьте, не спорьте. И не смотрите на нее слишком пристально, а то наш командир майор Епифанов с нее глаз не сводит, неровен час, приревнует, сам голову свернет или свою овчарку натравит.

Старшина хохотнул своей нелепой солдатской шутке, повернулся и пошел дальше.

Потапов переглянулся с молодыми.

— Женщина старшая по медицине? — переспросил Харитонов. — Среди десантуры? Что-то я, Палыч, о таком не слышал.

— Бывают такие, — сказал Потапов. — Я видал. Есть санитарки посмелее мужиков. Пойдемте, не заставляйте ждать эту бабу.

Клавдия по-прежнему сидела на бревне и пила чай из жестяной кружки, но теперь у ее ног сидел Рекс и внимательно смотрел на подходящих узников. А рядом бродили еще две немецкие овчарки, которые еще вчера кидались на военнопленных. Но теперь они поджали хвосты и никого не трогали, косясь на нового вожака стаи, который загрыз прежнего у них на глазах.

— Фельдшер Потапов и санинструкторы Шалимов и Харитонов по вашему приказанию прибыли, — проговорил Потапов, останавливаясь в трех шагах.

Клавдия подняла голову. Она внимательно окинула взглядом этих троих: старого, прихрамывающего, но держащегося прямо фельдшера; и двоих молодых, почти мальчишек, темноволосого и рыжего, глазеющих на нее голодными глазами. Все трое — в рваной одежде с запекшейся на ней кровью раненых.

— Садитесь, — сказала она, указав на бревно рядом. — Рассказывайте. Кто, откуда, где служили, когда попали в плен?

Они сели. Потапов — тяжело, с кряхтением. Шалимов и Харитонов — осторожно, будто боялись, что их прогонят.

— Я, значит, Дмитрий Павлович Потапов, — начал старый фельдшер. — Из Свердловска. За плечами — две войны, не считая этой. В Империалистическую служил на санитарном поезде. В Гражданскую был старшим фельдшером артиллерийского полка. Много лет проработал в больнице. С самого начала этой войны с Германией пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение, потом — в плен. Здесь, в лагере, — он кивнул в сторону бараков, — организовал лазарет. Из ничего. Подручными средствами людей мы спасали. Сколько могли.

— Аж двести тридцать человек за зиму выходили, я учет вел, — вставил рыжий. — Дмитрий Палыч — золотые руки. Он нам все премудрости показывал, обучал по ходу дела, как раны зашивать, как ампутировать, как кишки вправлять.

— Не вправлял я кишки, — строго сказал Потапов. — Осколки извлекал. И то не все. Инструментов не было, только ножи. Даже пинцета нормального немцы не давали.

— А вы как здесь оказались? — спросила она у молодых.

Темноволосый парень ответил:

— Я Сергей Шалимов, санинструктор. Призван в июле сорок первого. Прошел курсы при госпитале в Саратове. Попал в плен под Ржевом в январе. В этом лагере — с середины февраля.

— Василий Харитонов, — представился рыжий. — То же самое. Только курсы в Свердловске. И попал в плен раньше — в октябре еще под Вязьмой, как наш Палыч.

Клавдия слушала внимательно, не перебивая. Она смотрела на их руки — у Потапова пальцы длинные, цепкие, как у настоящего хирурга, у Шалимова — свежие ожоги, видно грелся слишком близко к огню. У Харитонова — пальцы короткие, толстые. Явно не хирург.