Но Горчаков уже дал команду:

— Бронебойщики, по танкам — огонь! Остальные — по пехоте!

Расчеты ПТРД и пулеметов, которыми Ловец распорядился усилить саперов, устроили засаду заранее, открыли огонь с двух сторон. Справа, — от проезда из-за штабелей шпал. И слева, — прячась за развалинами какого-то пакгауза. Первый же выстрел из противотанкового ружья поразил еще один танк в борт. После чего на ходу осталась из всей танковой группы только замыкающая «тройка», которая начала отползать назад, огрызаясь огнем из курсового пулемета и башенной пушки. Вспышка, грохот, дым и огонь рядом. Взрывная волна разметала шпалы. И это наводчик танка пока еще не прицелился как следует, бил наугад.

— Отходим! — закричал Горчаков.

Но отходить было особо некуда. Немецкая пехота, проворно вылезающая из вагонов, стоящих на запасных путях у разъезда, отсекала пути к отступлению, занимая траншеи. Саперы пугнули их очередями из нескольких пулеметов. Но вражеская пехота, которая еще не успела к траншеям, лишь залегла вдоль насыпи и открыла шквальный огонь из автоматов и карабинов.

— Залечь за препятствиями! — крикнул Горчаков, меняя позицию со свои ручным пулеметом «ДП-27».

Пули свистели над головой. А танк продолжал бить из пушки. Снова грохот и опять мимо. Но сержант Семенчук рядом охнул — его зацепило осколком. Не сильно, но кровь пошла из предплечья правой руки довольно обильно.

— Потерпи, — сказал Горчаков, разрывая индивидуальный пакет, чтобы оказать первую помощь боевому товарищу. — Сейчас наши подойдут.

Вот только, пока они не подошли, а немцев вокруг становилось все больше. Надо было держаться. И саперы держались, отступив к развалинам пакгауза и отстреливаясь из всего оружия, которое у них имелось с собой. Наблюдая за ходом боя, Горчаков понимал, что чем дольше они продержатся, оттянув врагов на себя, тем меньше будет сопротивление немцев основным силам отряда Ловца.

Когда капитан Кравченко получил приказ обходить немцев с правого фланга, он делал это тихо, без лишнего шума.

— Ползком вперед! — скомандовал он своим десантникам. — Не стрелять, не курить, не кашлять.

Впрочем, их этому учили: маскироваться, перемещаться скрытно, не привлекать внимание противника. И десантники в белых маскхалатах, сливавшихся со снегом, продвигались ползком по краю леса, огибая за деревьями, кустами и сугробами открытое пространство, простреливаемое немецкими пулеметами.

Вперед поползли самые шустрые разведчики. Им повезло найти промоину: русло ручья под снегом, по которому текли уже днем в солнечную погоду весенние талые воды. Но их было в мартовские холода пока еще мало, потому сверху сохранился наст над слоем снега, а у самого русла ручейка получилась полая труба. Разведчики по ней и проползли от леса почти до самых немецких траншей незамеченными. Потом, неожиданно выскочив из-под наста, они перемахнули через бруствер траншеи, перерезав ножами пулеметный расчет.

Кравченко выбрался к траншее одним из первых следом за разведчиками. Второй немецкий пулеметчик на правом фланге, увлеченный стрельбой по лесу, не видел, что происходит у его соседей за спиной. Он даже не обратил внимания за шумом боя, что пулемет рядом почему-то замолчал. Впрочем, это бывало, если меняли стволы. Но не в этот раз. А в этот раз капитан Кравченко лично подполз к немецкому пулеметному расчету сзади и выстрелил из нагана с глушителем БраМит почти в упор, расстреляв трех немцев. Еще один пулемет замолк. Следующий немецкий пулемет замолчал из-за того, что расчет перебили снайперы Ловца. Воспользовавшись моментом передовая группа десантников быстро выскочила из сугробов, за пару минут перестреляв всех немцев, заняв вражеские окопы на фланге и открыв путь остальным десантникам.

— Вперед! — крикнул Кравченко.

Развивая свою атаку на фланге, десантники ворвались в следующую траншею, зачищая ее от немцев. Гранаты, автоматные очереди, рукопашная — все смешалось в этом суматошном мартовском вечере возле железной дороги, освещенной ракетами, висящими на парашютиках, словно люстры в небе.

— Первая траншея наша! — доложил Кравченко по рации Ловцу, подозвав радиста.

— Теперь удерживай, — ответил Ловец. — Жди подхода ополченцев.

Ловец, залегший за поваленной сосной на краю леса напротив железнодорожной насыпи вместе с Ковалевым и остальными снайперами своего отряда, работал по немецким огневым точкам.

— Видишь тот дзот, слева? — спросил он у разведчика.

— Вижу, — ответил Ковалев, всматриваясь в оптику.

Дзот был врыт в железнодорожную насыпь. Амбразура смотрела прямо на лес, откуда должна была начаться атака. Изнутри строчил пулемет, прижимая бойцов отряда к земле.

— Щель у амбразуры неширокая, но попасть можно, — прикинул Ловец. — Снимешь, если я сниму пулеметчика в дзоте справа?

Ковалев ответил:

— Попробую.

Ловец кивнул, сменил позицию, взял на себя другой дзот. Он лег за кустами, затаил дыхание, почти не дышал. Тело его замерло, слившись со снегом. Ветер дул в лицо, мешая прицелиться. Приходилось делать поправку. Наконец палец на спуске произвел легкое, почти невесомое касание. Прозвучал выстрел.

Пуля вошла точно в амбразуру. Пулемет справа замолк. Ковалев тоже выстрелил. Замолк пулемет и слева. Но оставались еще вторые номера пулеметных расчетов…

Они работали в паре. Ковалев — по левому пулемету, Ловец — по правому. Выстрел, второй — и два дзота замолчали почти одновременно.

— Отлично, — сказал Ловец. — Теперь можно и атаковать.

Смирнов, дождавшись, пока снайперы подавят пулеметы, поднял своих автоматчиков.

— В атаку! — крикнул он, выскакивая из леса на левом фланге.

Автоматчики, пригибаясь, побежали через минное поле к немецким траншеям там, где собаки все-таки проложили путь, хоть и подорвались две из трех. Белые маскхалаты сливались со снегом, да и немецким солдатам было не до отражения атаки со стороны минного поля, поскольку на них уже плотно насели десантники Кравченко с правого фланга, да и все немецкие пулеметы внезапно замолчали, оставшись без расчетов.

Гранаты! — приказал Смирнов.

И в траншею влетели взрывоопасные «подарки», калеча взрывами тех немцев, кто еще пытался сопротивляться.

— Занять траншеи! — заорал Смирнов, спрыгивая вниз.

ППШ работал безотказно. «Окопная метла» на коротких дистанциях не оставляла шансов. Немцы, пытавшиеся организовать оборону, падали, скошенные очередями.

— Зачистить! Пленных не брать! — командовал Смирнов.

И его бойцы зачищали. Ножи, штыки, приклады — все пошло в ход.

— Первая линия наша, — доложил он Ловцу через своего радиста.

— Молодцы! — похвалил Ловец. — Закрепляйтесь. Ополченцы сейчас подойдут.

Майор Васильев не умел бегать по снегу так же быстро, как десантники. Кавалеристов такому не учили. К тому же, после плена и голода его тело плохо слушалось. Но он шел, как мог, и вел за собой своих бойцов — бывших узников, которые еще на рассвете были бесправными военнопленными немцев, а теперь шли на них в атаку.

— Слышишь стрельбу? — спросил он у старшины Шатунова, здорового мужика, который шел рядом. — Наши уже завязали бой в траншеях у разъезда.

— Слышу, товарищ майор, — ответил Шатунов. — Пора и нам.

Васильев кивнул.

— Пора!

Майор остановился у края леса, увидел веточки, воткнутые саперами в снег по краям прохода через минное поле, посмотрел с досадой на трупы двух овчарок. Потом поднял руку, показал направление остальным, крикнул команду и сам ринулся первым к траншеям. Туда, где уже вовсю разгорелся ближний бой.

Ополченцы, вооруженные кто чем, побежали через минное поле к железнодорожной насыпи. Немцы, уже прижатые в траншеях десантниками и штурмовиками Смирнова, не могли вести плотный огонь. Но потери все-таки были. Кто-то попадал под шальные пули, а кто-то по невнимательности сбивался с безопасной тропы и подрывался на минах. Но они сделали главное — успели занять траншеи и добраться до путей разъезда, пока враг не опомнился.