— Вперед! — скомандовал капитан Кравченко, первым юркнув во взорванный дверной проем.

За ним ринулись остальные. Внутри было темно, пахло кровью, порохом и мочой. Оставшиеся немцы и полицаи метались между койками, натыкаясь друг на друга в предрассветных сумерках, стреляли наугад. Десантники уничтожали их короткими очередями почти в упор.

— За Сталина! — кричал политрук первой десантной роты срывающимся голосом. — Убивайте фашистов!

— За Родину! — вторил ему политрук второй. — Эсэсовцев и полицаев в плен не брать!

Поскольку других врагов, кроме эсэсовцев и полицаев, в лагере военнопленных не было, их всех уничтожали беспощадно.

Когда десантники ворвались в бараки, бой перекинулся на внутреннюю территорию лагеря. Но в импровизированном дзоте у ворот, в подвале караульной избы, который в самом начале штурма закидали гранатами, немцы пришли в себя и снова организовали оборону. Пулемет, выставленный в подвальном окне, косил всех, кто попадал в сектор обстрела. Двое десантников упали сразу, еще один отполз за штабель с бревнами с пробитой ногой, остальные залегли в снегу.

Пулеметчики Панасюка открыли огонь на подавление. Но амбразура находилась под острым углом. И поразить немецкого пулеметчика с этой позиции не представлялось возможным. Липшиц быстро оценил обстановку. Он видел: вражеский пулеметчик сидит надежно, выстрелами так просто не достать. Надо заходить с другой стороны. Там можно было проползти незаметно за мешками с песком к самой караулке.

— Сейчас я его уберу, — сказал Липшиц Панасюку. — Подберусь сзади. Он не заметит.

Комиссар оставил «мосинку» — она мешала двигаться. Остался с «ТТ» и ножом, кинул дымовую шашку и нырнул в дым, быстро оказавшись рядом с караулкой. Потом бывший пластун проворно прополз несколько метров вдоль цоколя до амбразуры, закинув в нее сбоку одна за другой две гранаты. Пулемет перестал стрелять. Десантники, залегшие от огня этого пулемета, оказались рядом, вскочили на ноги, ворвались в караулку, добивая оставшихся немцев штыками и прикладами. Один из эсэсовцев сиганул в окно, выпрыгнув прямо перед Липшицем. Но комиссар не растерялся, выстрелил из пистолета трижды — пули попали в живот, в грудь и в шею. Немец упал уже мертвым. Вражеские пулеметы замолкли. Оказывается, в подвале караулки оставался самый последний, но и он теперь замолчал.

— Спасибо, отец, — сказал кто-то из десантников, хлопнув Липшица по плечу.

— Не отец, а комиссар, — ответил он строго, оборачиваясь.

— Простите, товарищ Липшиц, — пробормотал молодой боец, совсем еще мальчишка на вид.

«Шестой сегодня, — подумал политработник, глядя на убитого им немца. — Или седьмой? Сбился со счету».

Он знал, что в свободное время снова будет писать письмо мертвым друзьям и сыну, замученному гитлеровцами. И в этом письме обязательно попросит у них прощения — за то, что стал таким. За то, что не может остановиться в своей мести. За то, что убивает без сожаления. За то, что привык к смерти.

— Товарищ комиссар, — обратился к нему молодой десантник, — полицаи в плен сдались. Что с ними делать?

За караулкой сбились в кучу пленные — пятеро парней с поднятыми руками. Некоторые плакали, просили пощады. Липшиц посмотрел на них внимательно. У одного на шее висел нательный крест — значит, православный, верующий. У второго — аккуратная форма, начищенные сапоги, сытая рожа. Явно их командир.

— Где служили? — спросил Липшиц.

— У немцев в полиции, — ответил сытый, опуская глаза. — Нас заставили. Силой.

— А над советскими людьми почему издевались?

Пленный молчал. Липшиц повернулся к десантнику.

— Мое мнение — предателей не жалеть. Они хуже немцев. Немец воюет за своего фюрера. А эти — против своей Родины за кусок хлеба. Он отошел, не дожидаясь ответа.

Через полминуты за караулкой грохнули автоматные очереди и раздались приглушенные вскрики. Но Липшиц даже не обернулся. Ему не хотелось смотреть на трупы полицаев.

В бараках для военнопленных стоял адский шум. Узники, услышав стрельбу, начали ломать двери. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал от неожиданной надежды.

— Открывайте! — били они кулаками в доски. — Свои! Свои пришли!

Владимир Смирнов отстрелил навесной замок, распахнул дверь.

— Выходи! — крикнул он. — Все свободны!

Люди валили наружу — обмороженные, оборванные, с ввалившимися глазами. Одни что-то кричали, другие — плакали. Некоторые подбегали к десантникам, обнимали их, благодарили.

— Сыночки, — бормотал пожилой красноармеец в рваной шинели, — родные, спасители наши… Оружие есть в цейхгаузе. Дайте нам. Мы с вами пойдем, отомстим немцам!

— Вам всем еще фильтрацию пройти нужно, — Смирнов отстранил его, но мягко. — Потом определимся, кто может дальше воевать, а кто эвакуируется в лес, к партизанам.

Полицаев, которые пытались затеряться среди освобожденных, Смирнов вычислял быстро — по сытым рожам и по добротной одежде без дыр и заплаток.

— Этих — в расход, — приказывал младший лейтенант госбезопасности своим десантникам-автоматчикам.

Полицаев тут же ставили к забору, расстреливали без суда и следствия. Трое попытались бежать — их догнали длинными очередями, добили прикладами.

— Ни одного предателя от меня не уйдет, — процедил Смирнов, внимательно вглядываясь в лица освобожденных, только что ставших свидетелями очередного расстрела.

Смирнов с бойцами подошел к воротам следующего барака, отстрелил замок, откинул засов. Двери со скрипом распахнулись. Наружу, щурясь от света, выходили люди. В рваных шинелях, в телогрейках, в одном исподнем. Сначала — по одному, недоверчиво оглядываясь. Потом — толпой, с криками, слезами, молитвами.

— Свои! Наши пришли! — кричал кто-то в толпе. — Слава красноармейцам! Смерть фашистам!

Один из них, тощий, но бойкий, говорливый, который кричал приветствия громче всех, вышел из второго барака, шатаясь, щурясь от света костров. Фуфайка на нем висела лохмотьями, шапки не было — голова обмотана какой-то тряпкой. Но глаза — бешеные, с той искрой, которая бывает у людей, прошедших ад и оставшихся в живых.

Он увидел бойцов Ловца и десантников Кравченко в белых маскхалатах — и не поверил сначала. Потом подошел к одному из освободителей, тронул за плечо.

— Свои, — сказал десантник, хлопнув его по плечу. — Мы здесь. Теперь вы свободны.

Освобожденный узник споткнулся, неловко сел в снег, но засмеялся. Потом вскочил и, подбежав к костру, который горел в железной бочке, протянул руки к огню.

— Жратва есть? — спросил он хрипло. — Я вторые сутки не жрал… Кишки к позвоночнику присохли.

Ему сунули сухарь и кружку горячего чая, налитого из трофейного термоса. Он схватил, обжегся, но не выпустил посудину из рук.

— Товарищ командир, — обратился он к подошедшему Смирнову. — Возьмите меня. Я воевать смогу. Я еще фашистов поубиваю.

— Ты кто такой? — спросил Смирнов, оглядывая его.

— Я сапер, в 33-й армии воевал. Ефрейтор Иван Шмелев. 338-я стрелковая дивизия, 2-й отдельный саперный батальон, — он вдруг оживился, заговорил быстро, захлебываясь словами, как будто ему надо было выплеснуть все, что накипело. — Так я ж случайно в плен попал! Нас послали проволочное заграждение снять. Мы выползли на серединку речки Угра, а там как немцы начали по нам долбить! Лед стал раскалываться. И наши рванули кто куда. Все вокруг попуталось. Побежали мы куда-то в атаку за своим взводным. А там берег крутой был и ледяной, с откоса немцы из пулеметов стреляли. Вот и залегли наши. И я пополз. А перед глазами только валенки тех, кто впереди упал и не шевелился. И вдруг взорвалось что-то и оглушило меня. Когда очнулся, немцы меня и других контуженых повязали уже. Так я в плену и оказался.

Майор Васильев попал в плен не из-за глупости и не из-за трусости. Скорее — из-за упрямства, от нежелания убегать. И по причине неудачно сложившихся обстоятельств. Лошадь под ним убили, а пешком в чистом поле от немецких пехотинцев, развернутых в цепи, убежать спешенному кавалеристу непросто. Особенно, если контузило близким разрывом снаряда, убившим только что твоего коня осколками… Потому он, — командир эскадрона, дважды раненый и контуженый на этой войне, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, — лежал в снегу у лошадиного трупа и стрелял из нагана, когда немцы подошли вплотную.