Я не обратила внимания на вошедшего, пока до меня не донесся тихий, слегка надтреснутый женский голос, обращенный к консультанту:

— Покажите мне, пожалуйста, те жемчужные шпильки из новой коллекции.

Внутри меня всё остановилось. Земля буквально ушла из-под ног. Этот голос я знала слишком хорошо, я слышала его в своих кошмарах и в своих самых светлых воспоминаниях.

Я медленно, боясь дышать, повернула голову.

В двух метрах от меня, у соседней витрины, стояла Софи.

Она еще не вернулась на учебу в университет — Даниэль писал, что восстановление займет время. Но сейчас, глядя на неё в упор, я почувствовала, как к горлу подступает ледяной ком. Софи выглядела иначе. Из её образа исчезла та былая, кричащая, упрямая легкость. Она была одета в элегантное, закрытое кашемировое пальто песочного цвета, воротник которого был поднят высоко, почти до самого подбородка. Но самое страшное было не в одежде.

Я смотрела на её волосы. Безупречные, идеально уложенные шелковистые локоны каштанового цвета. Они выглядели слишком правильно. Слишком статично. Лучи света от ламп падали на её пробор, и я мгновенно заметила едва уловимую, искусственную плотность у корней.

На ней был парик.

В моей голове со скоростью молнии пронеслись обрывки медицинских новостей, которые я судорожно читала в интернете всю последнюю неделю, пытаясь найти хоть какие-то крупицы информации о операции дочери Дрейков.«Дочь известного бизнесмена прошла уникальное хирургическое вмешательство... Операция с трепанацией черепа... Одна из самых сложных и рискованных процедур в истории современной нейрохирургии... Лучшие специалисты мира боролись за жизнь пациентки...»

Трепанация. Ей вскрывали череп. Ей сбривали эти чертовы волосы, которыми она так гордилась, ради того, чтобы добраться до истонченного, готового лопнуть сосуда. Даниэль не лгал в своем сообщении — они действительно прошли через настоящий ад, пока я пыталась выжить в своей пустой квартире. Моя маска «пустоты» и наше фальшивое шоу перед её отъездом были лишь крошечным щитом, за которым Даниэль прятал этот страшный, кровавый медицинский процесс.

Пока я стояла, парализованная этим открытием, Софи небрежно повернула голову и её взгляд упал прямо на меня.

Её глаза — когда-то полные упрямого восторга, а теперь ставшие какими-то более глубокими, затаившими взрослую, пережитую боль — расширились. На её бледных щеках на мгновение проступил слабый румянец. Она замерла, точно так же, как и я, крепче сжав в пальцах маленькую замшевую сумочку.

Тишина в бутике стала удушливой. Консультант застыла с бархатной подушечкой в руках, чувствуя, как воздух между нами буквально наэлектризовался.

Первой маску надела Софи. Это была уже не та детская, капризная ревность, которую она устроила в моей прихожей. Это была холодная, светская сдержанность. Она сделала медленный шаг в мою сторону, её походка была чуть более осторожной, чем раньше, словно она до сих пор привыкала к собственному телу после тяжелого наркоза.

— Надо же, Элин. Какая встреча, — произнесла она. Её голос звучал тихо, настороженно, но в нем не было явной агрессии. Скорее — глубокая, застарелая обида. — Не думала встретить тебя здесь.

Я сглотнула сухой комок в горле, изо всех сил стараясь не смотреть на линию её идеального парика. Я должна была держать лицо.

— Привет, Софи, — мой голос был тихим и ровным. Я переняла эту манеру у её брата, и сейчас она спасала меня от полного провала. — Я... я выбираю подарок для мамы. У неё сегодня день рождения.

— Передавай ей мои поздравления, — Софи едва заметно кивнула, и на её губах промелькнула бледная, натянутая улыбка. — Я слышала, что фонд Даниэля сотворил чудо. Твоя мама поправилась. Я рада за вас. Правда.

Она сделала ударение на слове «фонд», словно лишний раз напоминая мне о границах, которые мы перешагнули. Она по-прежнему верила, что я — всего лишь удачливый благотворительный проект её брата, подопечная, которая слишком близко подобралась к их семье. Но в её тоне больше не было той уничтожающей ярости. Пережитая операция, балансирование на грани жизни и смерти, видимо, притушили в ней этот пожар, оставив лишь холодное разочарование во мне.

— Спасибо, Соф, — я сделала шаг назад, обозначая ту самую «деловую дистанцию», которой от меня требовал Даниэль. Внутри всё выло от боли, но я держалась. — Прогнозы отличные. Врачи говорят, она полностью восстановится. А ты... как ты сама? Как съездила?

Я спросила это, прекрасно зная ответ, но должна была сыграть свою роль неосведомленной бывшей подруги до конца.

Софи непроизвольно поправила воротник кашемирового пальто, скрывая шею, и её пальцы на секунду коснулись виска — туда, где под искусственными прядями скрывался свежий хирургический шрам.

— Всё хорошо. Там было... прохладно. Но заграничные клиники творят чудеса, ты же знаешь, — в её голосе проскользнула едва заметная горькая ирония. Она сделала вид, что рада меня видеть — той самой фальшивой, поверхностной радостью, которой обмениваются бывшие знакомые, расставшиеся после грязного скандала. — Даниэль настоял на полном обследовании для меня. Сказал, что после всех моих обмороков это необходимо. Теперь я в полном порядке. Врачи разрешили мне понемногу возвращаться к нормальной жизни. Думаю, через месяц появлюсь в университете.

— Это отличная новость, Софи. Я правда... я искренне рада, что ты здорова. Ты отлично выглядишь, — произнесла я, и в эти слова я вложила всю ту настоящую, оголенную любовь к ней, которую мне приходилось скрывать под маской предательницы. Я была рада. Боже, как я была рада, что она стоит передо мной, дышит, говорит, пусть даже презирает меня. Моя жертва была оплачена её жизнью.

Софи долго, пристально всматривалась в мое лицо. Она искала в моих глазах вину, искала следы того самого «романа» с Даниэлем, который разрушил нашу дружбу. Но я смотрела на неё прямо, с тем самым спокойным, выжженным равнодушием, которому меня научил её брат. Между нами больше не было искр. Была только стена.

— Спасибо, Элин, — тихо ответила Софи, и её напускная светская улыбка окончательно растаяла, уступив место глухой, взрослой грусти. — Наверное, мне пора. Водитель ждет внизу. Удачи с подарком для мамы.

— Удачи, Соф. Береги себя.

Она развернулась и медленной, подчеркнуто ровной походкой направилась к выходу. Колокольчик над дверью снова негромко звякнул, выпуская её в сырую прохладу вечера.

Я повернулась обратно к витрине, но серебряный браслет расплылся перед моими глазами. Я прижала ладонь к губам, сдерживая сухой всхлип.

Даниэль Дрейк выиграл эту войну со смертью. Он спас свою сестру, он перестроил медицину города за один год, он уволил моих врагов и вернул мне маму. Но стоя здесь, в полумраке дорогого бутика, я понимала, что на этой войне мы оба понесли колоссальные потери. Софи ушла, так и не узнав, что её идеальный брат — готов на шантаж ради нее, а её «ничтожная» подруга отдала всю свою гордость за каждый удар её сердца.

Я купила этот браслет для мамы. Но выходя на улицу, я посмотрела на черное небо и поняла: наша ложь с Даниэлем теперь стала абсолютно идеальной. Она была настолько прочной, что даже сама Софи больше не пыталась её сломать.

***

Вечер дома пах яблочным пирогом с корицей и запеченной курицей — запахами, которые полностью вытеснили из нашей жизни стерильный, холодный кошмар больничных палат. Мы сидели на нашей маленькой кухне, где на стареньком деревянном столе горели две высокие свечи. Свет от них мягко ложился на мамино лицо, делая его теплым и невероятно родным.

Она была бледнее, чем до болезни, и двигалась чуть медленнее, но её глаза — живые, ясные, без того пугающего тумана забытья — были для меня лучшим подарком в этой жизни.

Я протянула ей бархатную коробочку.

— С днем рождения, мам.

Когда она открыла её и увидела тонкий серебряный браслет, её губы дрогнули. Она бережно достала украшение, и звенья тихо зазвенели в тишине кухни.