Пять лет назад мир пах скошенной травой, дорогим парфюмом миссис Дрейк и предвкушением бесконечного лета. Мне было шестнадцать, и в тот день всё казалось идеальным. Мы с Софи азартно носились на роликах по идеально гладким дорожкам их огромного заднего двора. Солнце слепило, мы хохотали, и ветер свистел в ушах.

— Догоняй, Элин! — крикнула Софи, резко закладывая вираж у фонтана.

Я рванула за ней, прибавив скорость, но колесо наткнулось на крошечный камешек, застрявший в стыке плит. Мир на мгновение перевернулся. Глухой удар, скрежет пластика об асфальт и резкая, обжигающая вспышка боли.

Я сидела на дорожке, сжимая зубы, чтобы не закричать. Правое колено было разодрано в кровь — глубокая ссадина с неровными краями быстро наливалась багровым. Но страх в моей груди был сильнее боли.

— О боже, Элин! — Софи затормозила рядом, её лицо побледнело. — Сильно болит?

— Завтра... — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Завтра съемка, Софи.

Это была не просто съемка. Мама полгода добивалась контракта на летнюю коллекцию для своего журнала «L'Aura». Я должна была стать лицом обложки — «золотая девочка в легких платьях». Мама предупреждала меня сотни раз: «Береги кожу, Элин. Никаких синяков, никакой неосторожности. Ты — мой главный проект».

Я знала, что она скажет. Я видела её лицо в гневе. «Безответственная девчонка! Ты испортила всё! Как мы замажем это месиво на фото?»

— Мама меня убьет, — прошептала я, всхлипывая. — Она просто меня уничтожит.

— Тише, тише... — Софи оглянулась на пустой дом. Родители уехали на благотворительный вечер, прислуга была в другом крыле. — Давай я попробую промыть...

— Что здесь происходит? — низкий, еще не до конца огрубевший, но уже властный голос заставил нас обеих вздрогнуть.

Даниэль стоял на ступенях террасы. Ему было двадцать два, он только что вернулся со спортивных сборов — загорелый, в простой белой футболке, с книгой в руках. Он смотрел на нас сверху вниз, слегка нахмурившись.

— Она упала! — крикнула Софи. — Даниэль, у неё там всё в крови!

Он отложил книгу и быстро спустился к нам. Я инстинктивно попыталась прикрыть колено ладонью, чувствуя себя ужасно неуклюжей и жалкой под его взглядом.

— Дай посмотрю, — он опустился на одно колено прямо на асфальт, не заботясь о своих светлых брюках.

Его руки были сухими и теплыми. Он осторожно отвел мою ладонь в сторону. Я затаила дыхание. Даниэль Дрейк трогал меня. Это было так странно и так... правильно.

— Ссадина глубокая, но кость цела, — заключил он. Он посмотрел мне в лицо и заметил слезы. — Сильно болит?

— Моя мама... — я всхлипнула, не в силах сдержаться. — У меня съемка завтра. Она будет в ярости. Она скажет, что я всё испортила.

Даниэль на мгновение замолчал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — он тоже знал, что такое завышенные ожидания родителей.

— Софи, принеси из моей ванной аптечку. Ту, что с синим крестом, — скомандовал он сестре.

Когда Софи убежала, мы остались одни в золотистом свете заката. Даниэль достал чистый носовой платок и осторожно промакнул кровь вокруг раны.

— Она не узнает, Элин, — сказал он тихо, глядя на мое колено.

— Как? Это же невозможно скрыть...

— У меня есть специальная мазь для спортсменов, она ускоряет заживление и снимает отек. А завтра утром я пришлю к тебе своего знакомого гримера. Она работает на телевидении. Она перекроет это так, что даже камера не заметит.

Я смотрела на его сосредоточенное лицо, на то, как бережно он обрабатывал мою рану, когда Софи вернулась. Он сам промыл ссадину антисептиком — я зашипела от боли, и он тут же подул на кожу. Этот жест, такой простой и интимный, заставил мое сердце забиться где-то в горле.

— Ну вот и всё, — он наложил аккуратную повязку. — Сегодня не мочить. Мазь наносить каждые три часа. И перестань дрожать. Ты не виновата в том, что асфальт твердый.

Он поднялся и протянул мне руку, помогая встать. Я чувствовала себя так, словно меня только что спас принц из сказки.

— Спасибо, Даниэль, — прошептала я.

Он кивнул, коротко улыбнувшись уголком губ — той самой улыбкой, которую я потом буду видеть в своих снах годами.

— Иди в дом. Софи, присмотри за ней.

В ту ночь я не могла уснуть. Я трогала белую повязку и чувствовала фантомное тепло его пальцев на своей коже. Мама действительно ничего не заметила на следующий день — гример, присланная Даниэлем, сотворила чудо. Съемка прошла идеально.

Но для меня главным было не это. Главным было то, что в огромном холодном мире нашелся человек, который защитил меня от гнева собственной матери. Человек, который увидел мою слабость и не воспользовался ею, а закрыл своим щитом.

***

Я открыла глаза в своей новой пустой квартире. Холодный свет уличных фонарей падал на белые стены.

Я посмотрела на свое колено. Там, под кожей, остался едва заметный шрам — память о том лете. Я провела по нему пальцами. Пять лет назад он лечил мои раны. Сегодня он наносит новые, более глубокие, которые не замажет ни один гример в мире.

Тот Даниэль из солнечного сада умер. Или его никогда не существовало, а я просто выдумала его, чтобы было во что верить.

Тишину пустой квартиры разрезал резкий, короткий звонок в дверь. Я вздрогнула. Сердце, которое до этого едва теплилось, забилось о рёбра с удвоенной силой. Я не стала спрашивать «кто там». В этом доме не было гостей. Был только хозяин.

Я открыла дверь. Даниэль Дрейк стоял на пороге, заполнив собой всё пространство дверного проёма. На нём был тёмно-серый костюм, идеально сидящий на широких плечах, и пальто, которое он небрежно расстегнул. Никаких следов усталости — только всё то же пугающее совершенство.

Он вошёл внутрь, даже не глядя на меня, и медленно оглядел прихожую. Его взгляд был хозяйским, оценивающим.

— Вижу, ты распаковала только одну коробку, — его голос, низкий и сухой, эхом отразился от голых стен. — Тебе не нравится здесь, Элин?

— Здесь... пусто, — ответила я, прислонившись к стене. — Но я выполняю твоё условие. Я в изоляции.

Даниэль прошёл в гостиную, остановившись у панорамного окна. Он смотрел на огни города так, словно они были его собственностью. Я стояла в нескольких шагах позади, и внезапно моё внимание привлёк его жест: он поправил манжет рубашки точно так же, как делал это пять лет назад, когда бинтовал мне колено. Те же уверенные, точные движения рук.

Мой взгляд непроизвольно опустился на мои ноги. На мне были короткие домашние шорты и футболка — я не успела переодеться. Шрам на правом колене, тот самый, белел в свете ламп.

Даниэль медленно обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и... опустился ниже. Я замерла, почти перестав дышать. Он смотрел на моё колено. Прямо на ту отметину, которую сам когда-то лечил.

На секунду — всего на одну крошечную, неуловимую секунду — его лицо изменилось. В глубине обсидиановых глаз что-то дрогнуло. Тень узнавания? Призрак той улыбки из сада?

— Ты всё ещё хранишь этот шрам, — произнёс он. Это не был вопрос. Его голос стал чуть тише, потеряв свою стальную остроту. — Могла давно свести его с помощью лазера.

— Не захотела. Ты сказал тогда, что асфальт твёрдый, — я сделала шаг вперёд, сама не зная зачем. — Ты обещал, что никто не узнает. И ты сдержал слово.

Воздух между нами стал густым, тяжёлым. Я видела, как дёрнулся кадык на его шее. На мгновение мне показалось, что он сейчас подойдёт, коснётся этого шрама, и всё это безумие — сделка, клиника, ложь Софи — исчезнет.

Но Даниэль Дрейк умел закрываться быстрее, чем захлопывается капкан.

— Это было давно, Элин, — отрезал он, и его взгляд мгновенно заледенел. — Тогда ты была просто неосторожным ребёнком. Сейчас ты — взрослая женщина, которая совершила ошибку гораздо серьёзнее, чем падение с роликов.

Он подошёл ко мне вплотную. Я почувствовала его запах — дорогой парфюм с нотками сандала и чего-то металлического.