Я была «вещью». И в этом стерильном коридоре я поняла: самое страшное — это не его гнев. Самое страшное — это то, что теперь он единственный, кому я могу сказать правду. Потому что правду о том, кем я стала, не должен знать больше никто.

Время в больничном коридоре превратилось в вязкий кисель. Лекарства привезли быстро — люди Даниэля работали с пугающей эффективностью. Маму увезли на процедуру, и я осталась сидеть на жестком пластиковом стуле, чувствуя себя пустой оболочкой. Даниэль не ушел. Он стоял у окна, изучая ночной город, и его силуэт казался вырезанным из ночного неба — таким же темным и холодным.

Тишину отделения нарушил звук торопливых шагов. Я подняла голову и похолодела.

Райан.

Он бежал по коридору, растрепанный, в расстегнутой куртке, с лицом, на котором застыла маска праведного беспокойства. За его спиной маячила его мать, миссис Берк — одна из старших медсестер отделения. Видимо, это она позвонила ему, как только увидела знакомую фамилию в списках критических пациентов.

— Элин! — Райан подлетел ко мне, тяжело дыша. Он попытался схватить меня за руки, и я инстинктивно отпрянула. — Элин, мама сказала… Боже, я так испугался. Прости, что меня не было рядом, я…

Он осекся. Только сейчас он заметил фигуру у окна.

Даниэль медленно, почти лениво повернулся. В его взгляде не было ярости — там было нечто худшее. Безмерное, ледяное презрение. Так смотрят на насекомое, которое посмело влететь в комнату.

— А это еще кто? — Райан нахмурился, переводя взгляд с Даниэля на меня. В нем проснулся самец, почуявший конкурента, но он явно не понимал масштаб угрозы. — Что он здесь делает?

— Райан, уходи, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. — Пожалуйста, просто уйди.

— Уйти? — он возмутился, делая шаг ко мне. — Элин, я пришел помочь! Мам, — он обернулся к миссис Берк, — скажи врачам, чтобы сделали всё возможное, мы заплатим, я найду деньги…

Миссис Берк стояла чуть поодаль, и в отличие от сына, она будто узнала Даниэля. Она была бледной, как халат, который носила. Она пыталась схватить сына за рукав, но Райан, окрыленный собственным благородством, её не слушал.

— Помочь? — голос Даниэля разрезал воздух, как лезвие гильотины.

Он сделал один шаг вперед. Всего один, но пространство в коридоре словно схлопнулось. Райан непроизвольно отступил назад, его напускная уверенность дала трещину.

— Ты опоздал, — Даниэль подошел вплотную к Райану. Он был выше, шире в плечах и неизмеримо опаснее. — На несколько часов и на несколько миллионов.

— Слушай, мужик, я не знаю, кто ты такой… — начал было Райан, пытаясь вернуть голос, но Даниэль перехватил его запястье. Это было сделано так быстро, что никто не успел моргнуть.

— Я — тот, кто был рядом, пока ты пропивал остатки совести в баре, — прошипел Даниэль. Он не кричал, но от его шепота у меня волосы на теле встали дыбом. — А ты? Ты — просто ошибка, которую я сейчас исправлю.

— Отпусти его! — выкрикнула миссис Берк, подбегая к ним. — Пожалуйста, господин Дрейк, он не знал…

Райан замер. Фамилия «Дрейк» подействовало на него как ведро ледяной воды. Вся его спесь испарилась, сменившись животным страхом. Он посмотрел на меня, ища поддержки, но я не могла пошевелиться. Я видела в его глазах то же самое, что видел Даниэль — слабость. Жалость.

— Твоя мать — хорошая медсестра, — Даниэль наконец отпустил руку Райана, брезгливо вытирая ладонь о платок. — Будет обидно, если ей придется искать работу в другом штате из-за того, что её сын не умеет держать дистанцию.

— Даниэль, хватит, — я поднялась со стула, голос дрожал. — Райан, уходи. Ты здесь не нужен. Совсем.

Райан смотрел на меня так, будто я его ударила. Но правда была в том, что его ударил мир, в который он пытался играть, не имея козырей.

— Элин… ты… с ним? — выдавил он, глядя на мою руку, которую Даниэль тут же властно перехватил, притягивая меня к себе.

— Она со мной, — отрезал Даниэль. — И больше не смей приближаться к ней или к этой больнице. Твоя квота на ошибки исчерпана.

Миссис Берк буквально за руку утащила сына в сторону лифтов. Райан уходил, оглядываясь, и в его взгляде была смесь ненависти и осознания собственного ничтожества.

Я осталась стоять, прижатая к боку Даниэля. Его сердце билось ровно. Никакого волнения. Для него это было даже не столкновение — так, мелкая помеха на пути.

— Видишь? — он повернул меня к себе, заставляя смотреть на пустой коридор. — Вот цена твоего прошлого. Жалкие попытки спасти то, что уже мертво.Разве такое ничтожество, как он, стоило слез Софи?

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я — единственное чудовище, которое держит тебя на плаву, Элин, — ответил он, и в его голосе впервые проскользнула пугающая нежность. — Привыкай.

Остаток ночи прошел в полузабытьи. Даниэль больше не проронил ни слова. Он просто сидел в кресле в углу коридора, отгородившись от всего мира экраном своего телефона, но я кожей чувствовала его присутствие. Он был как темная материя — невидимый, но удерживающий всю мою вселенную от окончательного распада.

К рассвету прилетели новости, которых я ждала как спасения: кризис миновал. Состояние мамы стабилизировалось. Врачи, еще вчера выглядевшие как тени, теперь суетились вокруг неё с утроенной энергией. Я знала почему. Каждый их шаг контролировался людьми Даниэля. Лекарства, аппаратура, даже диетическое питание — всё теперь шло по высшему разряду, за рамками возможностей обычной городской больницы.

Мама была под жестким наблюдением. У дверей её палаты теперь постоянно дежурил человек в штатском — вежливый, молчаливый и абсолютно непроницаемый. Он не пускал никого, кроме медицинского персонала и меня. Официально это называлось «обеспечением покоя пациента в критическом состоянии». На деле — это была граница, которую прочертил Даниэль.

Когда солнце окончательно залило коридор холодным осенним светом, Даниэль поднялся. Он выглядел безупречно, несмотря на бессонную ночь. Никакой щетины, никакой усталости — только всё та же пугающая, отточенная элегантность.

— Мне нужно уехать, Элин, — произнес он, подходя ко мне. Его голос был сухим и деловым. — Дела в филиале на севере не терпят отлагательств. Меня не будет неделю.

Внутри меня что-то предательски дрогнуло. Неделя. Семь дней без его тяжелого взгляда, без этого запаха стали и табака, без ощущения, что каждое мое слово взвешивается на весах его приговора. Это было похоже на амнистию.

— Я поняла, — выдохнула я, стараясь скрыть вспышку облегчения в глазах.

Но Даниэль был слишком проницателен. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и я снова почувствовала себя маленькой и беззащитной.

— Не спеши радоваться, — он почти нежно коснулся пальцами моего подбородка, заставляя смотреть на него. — Мое отсутствие не означает твою свободу. Условия остаются прежними. Софи.

Его взгляд стал острым, как бритва.

— Если до моего возвращения я узнаю, что моя сестра хоть раз плакала из-за твоих проблем или чувствовала, что ты от неё что-то скрываешь — я вернусь раньше. И тогда наше соглашение будет пересмотрено не в твою пользу. Ты поняла меня?

— Да, Даниэль. Я поняла, — прошептала я.

— Помни: за каждым твоим шагом присматривают. Не потому, что я тебе не доверяю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше угрозы, чем в любом крике, — а потому, что ты — ценный актив. А я привык беречь то, за что заплатил такую высокую цену.

Он отпустил меня и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине коридора, пока окончательно не стихли за автоматическими дверями.

Я осталась одна. Впервые за эти бесконечные сутки я могла дышать полной грудью, но воздух казался мне каким-то разреженным.

Следующие несколько дней превратились в странный, сюрреалистичный марафон. Я разрывалась между лекциями в университете и больницей. Маме действительно становилось лучше. Она уже могла сидеть, её кожа приобрела более здоровый оттенок, а в глазах появилось прежнее тепло.