— Прости. Я просто схожу с ума от мысли, что он может…Что вы… Ты — единственная подруга в моей жизни, Элин. Если Даниэль и ты... я никогда вам этого не прощу.

Когда Софи наконец уснула, я не смогла оставаться в комнате. Стены давили, а её ровное дыхание напоминало о том, какой предательницей я стала.

Я накинула на плечи кашемировый кардиган и тихо вышла в коридор. Ноги сами понесли меня вниз, к той самой террасе. Ночной воздух был холодным, небо — чистым и звездным.

Я стояла у перил, глядя на те самые дорожки, где пять лет назад упала. В темноте они казались черными лентами.

— Не спится? — голос Даниэля раздался из темноты угла, где стояло кресло.

Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, что он будет здесь. Он всегда был там, где я меньше всего хотела его видеть, и больше всего нуждалась в его присутствии.

Он поднялся и подошел к перилам, остановившись в метре от меня. В одной руке он держал стакан с виски, другая была в кармане брюк. Белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны.

— Софи задает вопросы, — произнес он, глядя вдаль. — Она проницательнее, чем я думал.

— Она спросила, спала ли я с тобой, — я повернулась к нему, чувствуя, как холодная ярость вытесняет страх. — Ты этого хотел? Чтобы она начала подозревать меня в самом худшем? Чтобы она возненавидела меня?

Даниэль медленно повернул голову. Свет от окна падал на его скулы, делая лицо похожим на маску античного бога — прекрасного и беспощадного.

— А что ты ей ответила? — он проигнорировал мой вопрос, делая шаг ко мне. — Сказала, что ты слишком добродетельна для такого? Или что я слишком брезглив?

— Я сказала, что ты меня презираешь.

— Ложь, — он сократил расстояние между нами, заставляя меня прижаться спиной к холодным перилам. Он поставил стакан на парапет и навис надо мной. — Ты сказала ей то, что она хотела услышать. Но на самом деле презрение это совсем не та эмоция, которую ты у меня вызываешь.

Он протянул руку и медленно провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Его пальцы были холодными, но кожа под ними буквально плавилась.

— Пять лет назад на этом самом месте я пообещал, что никто не узнает о твоей ране, — его голос стал шепотом, от которого у меня подкосились ноги. — Сегодня я обещаю тебе то же самое. Софи не узнает. Никто не узнает, какую цену ты платишь за жизнь своей матери.

Он наклонился ниже, его губы почти касались моей мочки уха.

— Но помни, Элин... Шрамы на коленях заживают. А то, на что ты подписала себя сейчас... это останется навсегда.

Он не поцеловал меня. Он просто стоял так близко, что я слышала его пульс. А потом он резко отстранился, взял свой виски и, не сказав больше ни слова, ушел в дом.

Я осталась стоять на террасе, задыхаясь от холодного ночного воздуха. В ту ночь я поняла одну страшную вещь: Даниэль Дрейк не просто контролировал мою жизнь. Он контролировал мою ненависть.

Я смотрела в темноту сада, пока холод не пробрался под кашемировый кардиган, жаля кожу. Слова Даниэля застыли в воздухе невидимым клеймом. «То, на что ты подписала себя сейчас... это останется навсегда». Он не просто забирал моё время или волю. Он забирал право на саму себя.

Я вернулась в комнату Софи на цыпочках. Она спала, запутавшись в шелковых простынях, её лицо в лунном свете казалось безмятежным, почти детским. Глядя на неё, я почувствовала, как внутри всё сворачивается от липкого, удушливого страха. Софи верила в его идеальность. Софи верила в мою чистоту. А мы оба стояли там, внизу, и строили фундамент нашей лжи на её хрупком спокойствии.

***

Утро в поместье Дрейков началось с безупречного сервиза и звенящей тишины. Солнце заливало столовую, отражаясь в серебряных кофейниках, но для меня этот свет был слишком ярким, почти болезненным.

Даниэль уже был за столом. Безупречный костюм, ледяной взгляд, уткнувшийся в экран планшета. Ни тени ночной близости на террасе, ни намека на тот шепот. Он снова был машиной.

— Доброе утро! — Софи вошла, потирая глаза. Она выглядела бледнее, чем вчера, и под её глазами залегли едва заметные тени. — Элин, ты уже уезжаешь? Мама сказала, водитель будет через полчаса.

— Да, Соф. Нужно... нужно вернуться к маме, — я старалась не смотреть на Даниэля, но чувствовала его присутствие каждой клеткой тела.

— Я поеду с тобой! — вдруг выпалила Софи, усаживаясь рядом. Её голос прозвучал слишком резко, в нем звенела та самая ревность, которую она пыталась скрыть за вином ночью. — Хочу посмотреть, как тебя устроили. И вообще, Даниэль, ты сказал, что фонд выделил ей жилье. Я хочу убедиться, что моей подруге там комфортно.

Я замерла с чашкой в руках. Даниэль медленно поднял глаза от планшета. В столовой мгновенно стало холодно.

— Софи, это лишнее, — произнес он своим самым сухим тоном. — У Элин сегодня много процедур с матерью. Не будь навязчивой.

— Навязчивой?! — Софи вспыхнула, её щеки залил нездоровый румянец. — Она моя лучшая подруга! Или ты боишься, что я увижу там что-то лишнее? Почему ты так трясешься над этой секретностью?

Она перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидела подозрение, которое уже невозможно было затушить. Она искала подтверждение своим страхам. Искала то самое «красное пятно», которое вчера заметила на моей шее.

— Софи, правда... там сейчас не до гостей, — пробормотала я, чувствуя себя последней дрянью. — Давай в другой раз.

Она резко отодвинула стул. Скрежет ножек по паркету прозвучал как выстрел.

— Ясно. Значит, теперь вы оба заодно. Приятно оставаться.

Она вылетела из столовой, не дотронувшись до завтрака. Миссис Дрейк обеспокоенно посмотрела ей вслед, но Даниэль лишь жестко кивнул мне. Его взгляд ясно говорил: «Уходи. Сейчас».

***

Машина Даниэля ждала у крыльца. Но когда я вышла, я увидела, что он сам садится на заднее сиденье.

— Я провожу, — коротко бросил он, когда я замялась у открытой двери.

Всю дорогу до моей новой квартиры мы молчали. Я смотрела в окно на проплывающий мимо город, чувствуя себя приговоренной. Даниэль не сводил глаз с документов, но я знала — он контролирует каждый мой вдох. Как только мы вошли в квартиру, он захлопнул дверь и, не снимая пальто, повернулся ко мне.

— Ты должна была отшить её еще за столом, — прошипел он, сокращая расстояние. — Твоя неуверенность кормит её подозрения.

— А как мне себя вести?! — я сорвалась, бросая сумку на пол. — Ты заставил меня лгать ей в лицо! Ты заставил меня предать единственного человека, который меня любил! Ты просто эгоист, Даниэль! Ты боишься, что кто-то будет ближе к ней, чем ты! Тебе нравится этот контроль, нравится ломать нас обоих!

Я бросилась на него, не соображая, что делаю. Ярость, копившаяся с того самого момента, как я подписалась на это, выплеснулась наружу. Я колотила его кулаками по груди, по твердым плечам, впиваясь ногтями в дорогую ткань пиджака.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — я кричала, задыхаясь от собственных слез. — Ты чудовище! Ты просто хочешь владеть всем миром, и Софи для тебя — просто еще одна вещь в твоей коллекции!

Даниэль перехватил мои запястья, вжимая меня в стену. Его лицо было искажено гримасой, которую я никогда раньше не видела. Это был не гнев. Это была агония.

— Замолчи! — рявкнул он, и этот крик, казалось, встряхнул стены. — Ты ничего не знаешь! Ни черта не понимаешь! Ты думаешь, мне нравится быть её тюремщиком? Думаешь, я по своей воле стал для неё богом и дьяволом в одном лице?

— Ты тиран! Ты просто боишься, что она узнает, какой ты на самом деле!

— Она умирает, Элин! — выкрикнул он мне прямо в лицо.

Мир замер. Звуки города за окном исчезли. Я смотрела на него, и мои руки в его хватке обмякли.

— Что?..

Даниэль отпустил меня так резко, что я пошатнулась. Он тяжело оперся руками о стол, его голова была опущена, плечи мелко подрагивали.

— У Софи врожденная деформация сосудов мозга, а не просто слабое сердце, — его голос стал низким, надтреснутым, в нем больше не было стали — только битое стекло. — Аневризма. Три года назад я нашел её на полу в ванной. Клиническая смерть. Врачи вытащили её, но сказали прямо: любая сильная негативная эмоция, любой резкий скачок давления — и сосуд лопнет. Это будет конец. Мгновенный. Мы даже не успеем довезти её до операционной.