— Он пообещал себе, что больше никаких сюрпризов не будет, — продолжала Софи, глядя на бассейн. — Никаких случайностей. Всё — люди, эмоции, события — должно быть под его контролем. Особенно мои чувства.

— И я для него — очередная брешь в обороне, — закончила я.

Она посмотрела на меня внимательно, почти с жалостью.

— Ты для него — неизвестная переменная. А Даниэль ненавидит неопределенность. Она его бесит.

— Обнадеживает, — процедила я.

Софи виновато улыбнулась.

— Я не прошу тебя его любить. И уж точно не прошу подставлять вторую щеку. Просто… не пускай это глубоко под кожу. Он не против тебя лично. Он просто слишком боится за меня.

Я кивнула, хотя каждое слово во мне протестовало. Понимание причин не делало его холод менее режущим. Я понимала, почему он не верит словам, почему предпочитает контроль диалогам. Почему он сразу режет по живому, не дожидаясь воспаления. Но это не давало ему права вытирать об меня ноги.

— Я не злюсь на него, Софи, — сказала я тихо, глядя в темноту сада. — Но и делать вид, что всё нормально, не стану. Я не собираюсь проживать свою жизнь, вечно доказывая ему, что я не угроза.

Софи коснулась моим плечом своего. Жест поддержки.

— Это справедливо. Если он перегнет палку — это будет его война. Не твоя. Спасибо, что пришла. Для меня это чертовски важно.

— Ты — единственная причина, по которой я еще не уехала, — ответила я честно.

Она улыбнулась — той самой открытой, светлой улыбкой, ради которой когда-то врачи совершали невозможное. Софи ушла к гостям, а я осталась стоять, понимая одну паршивую вещь: я больше не могла ненавидеть Даниэля вслепую. Теперь я видела его мотивы.

Но это не означало, что я позволю ему решать, где моё место на его территории. Или в этой жизни.

Университетские коридоры душили меня. Слишком много света, слишком много фальшивого студенческого гомона и запаха старой бумаги, который сегодня казался мне запахом тлена. Я шла к кабинету профессора Джонатана, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Колени подкашивались, а в висках пульсировало: «Реанимация. Мама. Отчисление».

Мир схлопывался до размеров этой душной приёмной.

Джонатан сидел за своим столом, похожий на старого, сытого стервятника. Он даже не поднял головы, когда я вошла. Его равнодушие было физически ощутимым, оно лишало кислорода.

— Профессор, я принесла документы из больницы… — мой голос прозвучал жалко. Тонко. В этом стиле, в этой жизни — слабость была грехом.

— Мисс Элин, избавьте меня от ваших оправданий, — отрезал он, наконец подняв взгляд. В его глазах не было сочувствия, только скука хищника, которому лень добивать жертву. — Ваши семейные драмы не отменяют учебный план. Вы пропустили ключевой зачет. Для таких, как вы, место на кассе, а не в аудитории. Идите. Приказ об отчислении будет подписан к вечеру.

Внутри что-то оборвалось. С коротким, сухим треском. Я стояла, глядя на него, и не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сдавило спазмом, а в глазах потемнело. Всё. Конец.

Я вышла в коридор на негнущихся ногах, едва не врезавшись в кого-то. Хотелось просто сползти по стене и исчезнуть.

— Опять ищешь повод для драмы, Элин?

Этот голос. Низкий, вибрирующий, пробирающий до самых костей.

Даниэль.

Он стоял у окна, прислонившись спиной к подоконнику, скрестив на груди мощные руки. На нем был дорогой темно-серый пиджак, который идеально подчеркивал разворот его тяжелых плеч. Он выглядел здесь чужим — слишком опасным, слишком статусным для этих стен. Хищник, зашедший на детскую площадку.

Я замерла. Внутри всё вспыхнуло — от унижения, от злости и от того странного, пугающего напряжения, которое всегда возникало рядом с ним.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я, пытаясь сглотнуть ком в горле.

Он медленно, по-хозяйски окинул меня взглядом. От его внимания не укрылось ничего: ни мои дрожащие руки, ни покрасневшие глаза.

— У меня дела в ректорате. Но я вижу, ты зря теряешь время, — он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Пространство между нами мгновенно наэлектризовалось. — Опять скулила в кабинете, надеясь на жалость?

— Я не скулила! — я вскинула подбородок, хотя сердце в груди билось так сильно, что казалось, ребра вот-вот треснут. — У моей мамы…

— Мне плевать, что у твоей мамы, — Даниэль подошел вплотную, нависая надо мной, обдавая запахом дорогого парфюма и ледяной уверенности. Он схватил меня за запястье — не больно, но так крепко, что я поняла: не вырвусь. — Я же говорил тебе: такие, как ты, не умеют бороться. Ты только и можешь, что разваливаться на куски и ждать, пока кто-то придет и соберет тебя.

Его пальцы обжигали кожу. Я чувствовала, как по позвоночнику бежит дрожь — не от страха, а от этой невыносимой, давящей силы.

— Отпусти, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза — холодные, как обсидиан.

— Сначала научись не выглядеть так, будто тебя только что вышвырнули на помойку, — его голос стал тише, опаснее. Он склонился к моему лицу так близко, что я видела каждую темную искорку в его зрачках. — Ты же сильная. По крайней мере, так говорит Софи. Так начни вести себя соответствующе, а не как побитая собака.

Он резко отпустил мою руку, и я едва не покачнулась.

— Стой здесь, — приказал он. Это не была просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

Даниэль развернулся и, не оборачиваясь, вошел в кабинет профессора Джонатана. Без стука. Хозяйским жестом захлопнув за собой дверь.

Я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как бешено колотится сердце. Внутри всё горело. Что он задумал? Унизить меня еще сильнее? Или…

Дверь за Даниэлем закрылась с таким глухим, окончательным звуком, будто в склепе задвинули каменную плиту. Я осталась стоять в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Воздуха катастрофически не хватало. В груди всё еще горело — там, где его взгляд прошивал меня насквозь, выжигая остатки гордости.

Минуты тянулись, как расплавленный свинец. Тишина была пугающей, тяжелой, почти осязаемой. Я представляла, как Джонатан — этот мелкий тиран, привыкший ломать жизни студентов ради собственного эго, — сейчас сталкивается с чем-то по-настоящему первобытным. Даниэль не был профессором. Он не был чиновником. Он был силой, против которой не существовало аргументов в академическом кодексе.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. На запястье, там, где он меня держал, кожа до сих пор пульсировала жаром. Его прикосновение было как клеймо — властное, не оставляющее выбора. «Такие, как ты, не умеют бороться». Слова Даниэля резали глубже, чем все издевки Райана. Потому что в них была пугающая правда: я действительно разваливалась. Каждый раз, когда жизнь била под дых, я сворачивалась калачиком, ожидая конца.

Прошло не больше десяти минут, когда замок щелкнул.

Дверь распахнулась. Первым из кабинета вышел Джонатан. Точнее, он не вышел — он буквально вылетел, бледный как полотно. Пот катился по его вискам, галстук был чуть сбит набок, а руки судорожно сжимали какую-то папку. Он даже не посмотрел в мою сторону. Профессор, который еще четверть часа назад называл меня «мусором», теперь выглядел как человек, только что увидевший свою смерть. Он промчался мимо, едва не задевая меня плечом, и скрылся за поворотом коридора, почти срываясь на бег.

А затем в проеме появился Даниэль.

Он выглядел так, будто просто зашел выпить чашку кофе. Спокойный, безупречный, пугающе холодный. Пиджак на его плечах сидел идеально, ни одна складка не выдавала того, что сейчас происходило за закрытыми дверями. Но в его глазах… в них всё еще полыхал тот самый обсидиановый огонь.

Он не торопился. Даниэль медленно подошел ко мне, сокращая расстояние до той черты, где его аура начинала подавлять волю. Я снова почувствовала этот запах — дорогой табак, горький парфюм и сталь. Запах мужчины, который никогда не просит разрешения.