— Он… — я осеклась. Имя Райана встало поперек горла комом битого стекла. Произнести его — значило признать, что этот кошмар реален.

Софи не торопила. Она умела молчать так, что тишина не давила, а обволакивала.

— Райан? — осторожно спросила она.

Я кивнула.

— Я приехала… и увидела всё. Сама. — Голос дрогнул, но я заставила себя выровнять тон. — Он даже не дернулся. Стоял и смотрел на меня так, будто я — досадная помеха. Будто я пришла не вовремя на его праздник жизни.

Софи резко выдохнула — по этому звуку я поняла: она готова убивать.

— Урод. Прости, Элин, но другого слова у меня нет.

Я дернула уголком губ, но улыбка вышла мертвой.

— Он притащил её в квартиру. И когда я вошла… он не извинялся. Не пытался выкрутиться. Он защищал её.

Софи выпрямилась, её глаза опасно сузились.

— В смысле — защищал?

— Он приказал мне её не трогать.

Подруга развернулась к кухне так резко, будто ей жизненно необходимо было что-то сломать или схватить. Налила воды. Её движения были рваными, злыми. Злость за меня вибрировала в воздухе, я чувствовала её кожей.

— Пей, — поставила она стакан на стол.

Вода была ледяной.

— Остаешься у меня, — отрезала Софи. — Неделю, месяц — плевать. Одной тебе сейчас нельзя.

— Знаю, — мой голос прозвучал пусто, как эхо в заброшенном доме.

Я поставила стакан и только тогда почувствовала — в квартире есть кто-то еще. Воздух в комнате вдруг стал плотным, тяжелым, как перед грозой. Из коридора послышались шаги. Уверенные. Тяжелые. Мужские.

На пороге возник силуэт. И пространство вокруг него словно сжалось.

Даниэль.

Внутри всё сработало раньше, чем я успела сообразить. Дыхание перехватило. Так бывает в тесном лифте, когда в него заходит кто-то, кто занимает слишком много места — не физически, а своей энергетикой. На нем была простая темная футболка, обтягивающая широкие, литые плечи. Руки, перевитые жгутами мышц, даже в расслабленном состоянии казались готовыми к рывку. Весь его облик транслировал одно: он привык доминировать. Привык, что мир прогибается под его взглядом.

Я помнила его другим. В подростковых снах он казался огромным и недоступным божеством. Сейчас это ощущение ударило в солнечное сплетение, заставляя меня инстинктивно выпрямить спину и спрятать дрожь.

Софи бросила на брата быстрый взгляд.

— Ты чего встал? Тебе же рано вставать.

Даниэль не ответил ей. Он смотрел на меня. Внимательно. Слишком глубоко. Его взгляд сканировал мои внутренности, вытаскивая на свет всё то, что я так тщательно пыталась запереть.

— Привет, Элин, — голос стал ниже, гуще. Он вибрировал где-то в районе моей грудной клетки.

— Привет, — выдавила я, борясь с накатывающей неловкостью и бешенством на саму себя за эту слабость.

Софи вздохнула, пытаясь разрядить обстановку.

— Он не живет здесь, не пугайся. Кран потек, этот герой приехал чинить, да так и застрял — утром встреча в этом районе.

Даниэль коротко кивнул, не сводя с меня глаз. Он словно проверял мою броню на прочность.

— Райан накосячил, — бросила Софи тоном судьи, зачитывающего приговор. — И не по мелочи.

Даниэль перевел взгляд на сестру. Челюсти плотно сжаты.

— Что именно?

— Изменил. Сегодня.

Я ждала дежурных слов сочувствия. Но Даниэль не был «социально правильным». Он был другим. Его взгляд снова впился в мое лицо — тяжелый, лишенный мягкости.

— Ты их застукала?

— Да.

— Он скулил? Просил прощения?

Я горько усмехнулась:

— Нет. Он защищал её. От меня.

Софи снова вскинулась:

— Вот именно! Представляешь? Будто Элин там — лишняя деталь!

Даниэль едва заметно напрягся. Его присутствие стало почти осязаемым, подавляющим.

— Понятно, — обронил он.

Слово упало как камень в болото. Сухо. Ровно. Слишком спокойно.

— Ты так говоришь, будто речь о погоде, — не выдержала я. — Тебе смешно?

Он посмотрел на меня в упор. Холодок пробежал по позвоночнику. В его глазах не было насмешки — там была холодная, расчетливая сила.

— Я говорю так, потому что если я начну говорить иначе — тебе станет хуже. А у тебя и так предел по эмоциям.

Мне это не понравилось. Категорически. Я сжала кулаки.

— Со мной всё в порядке.

Даниэль промолчал секунду, словно взвешивая мою ложь.

— Ты держишься из последних сил, Элин. Это видно.

Софи кашлянула, прерывая этот странный поединок взглядов.

— Я сделаю чай, — быстро пробормотала она, уходя к плите.

Даниэль остался напротив. Огромный. Опасный.

— Ты сильно к нему привязалась? — спросил он, и в его голосе проскользнула странная нотка.

— А тебе какая разница? — огрызнулась я.

— Мне есть разница. Я не хочу, чтобы завтра ты сделала глупость, за которую сама себя возненавидишь.

Я выдохнула, чувствуя, как оборона рушится.

— Да. Я к нему привязалась. Думала, что это… что это по-настоящему.

Даниэль кивнул. Спокойно. Как человек, который подтвердил свои догадки.

— Он знал, что делает, когда шел на это.

— Знал, — повторила я. В горле снова стало сухо. — И сделал.

Софи с грохотом поставила чашки на стол.

— Всё! Хватит допросов. Элин, пьем чай и идем спать. Утро вечера мудренее.

Я поднялась, чувствуя на себе жгучий взгляд Даниэля. Он не был жалостливым. Он был… хищным. Внимательным. Будто он не просто смотрел на меня, а ставил метку. Запоминал каждую мою трещину.

Он не пытался меня коснуться или остановить. Но это молчаливое наблюдение было почти физически болезненным. Быть увиденной такой — слабой, раздавленной — было почти так же больно, как само предательство.

Я вышла на кухню не потому, что хотела пить. Просто в комнате Софи воздух вдруг стал слишком горячим, слишком плотным, он душил меня. Казалось, если пролежу там еще минуту, собственные мысли начнут грохотать громче, чем сердце — а этого я бы не выдержала. Сердце хотя бы билось, подчиняясь инстинкту, а мысли… мысли ходили по кругу, раз за разом вскрывая рану, как язык, натыкающийся на острый скол сломанного зуба.

Ступни обжег холод пола. Босые ноги жадно впитывали этот ледяной укус — он возвращал меня в тело, не давая окончательно рассыпаться в прах.

На кухне тускло горел свет над столешницей. Теплый, уютный… он бесил. Он казался изощренной издевкой, плевком в лицо — уют без права на участие. Я налила воды, сделала глоток, и в этот момент кожа на затылке зашевелилась.

Дыхание. Чужое. Тяжелое.

Я замерла, сжимая чашку до белых костяшек. На секунду мозг выдал спасительную версию: галлюцинация. Просто сознание пытается зацепиться за хоть какое-то присутствие, иначе я просто рухну на этот кафель и больше не поднимусь.

Но из темноты у окна медленно, по-хищному отделился силуэт.

Даниэль сидел на стуле, развернувшись вполоборота. В его позе было слишком много покоя для этой ночи — зловещего, контролируемого покоя. Футболка впивалась в широкие плечи и грудь, подчеркивая жесткую, литую силу. Рука на спинке стула — расслабленная, но уверенная. Хозяйская. Так сидят те, кто держит ситуацию за горло даже на чужой территории.

Он выглядел так, будто у него уже был план. И это вызвало во мне вспышку ядовитой злости.

— Ты не спишь, — обронил он. Не вопрос. Факт. Констатация моей слабости.

Я вскинула подбородок, хотя всё внутри предательски требовало сжаться, исчезнуть, стать невидимой под этим взглядом.

— А ты? — голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Я редко сплю, когда моя сестра рыдает из-за чужого дерьма.

Удар. Четко. Холодно. Прямо в цель. Никаких «из-за тебя», но смысл впечатался в сознание тяжелым грузом.

Я с коротким стуком поставила чашку на стол. Керамика жалобно звякнула.

— Я не просила её плакать.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Без тени жалости или интереса. Для него я сейчас была не человеком, а досадным дефектом в системе его координат.